Переодетое  счастье

Переодетое  счастье

 Рассказ

Понтон покачнулся под тяжестью «ЗИСа», когда Толя Костенко въехал на мост через Иртыш. Покручивая «баранку», он задумался, кого напоминали  ему глаза официантки, подававшей  окрошку в излюбленной шоферами чайной ─ они были большие, серые и грустные.

─ А! Они были точно такие же, как у Тани…

Мысли его перебил сидящий рядом в кабине постоянный грузчик Толи, Кульчицкий Гриша:

— Пассажиров будем брать?

— Ну, их к черту, — пробурчал Толя, — инспекция рыскает по всем дорогам, спасу никакого нет. Сашку Синягина на прошлой неделе за пассажиров на полсотни целкачей  оштрафовали. Мало того, на нюх проверяют: если водкой разит, прощай права!

— Нынче строгости пошли, — снова начал примолкнувший было грузчик, – однако  надо бы взять на заправку в Сосновском: у меня в кишках вроде бы ветер ходит… А вот и они! — он воскликнул, указывая на целый ряд всякого люда, с котомками и корзинами расположившегося,  сидя вдоль канавы.

Все они, увидев приближавшуюся машину, вскочили и застыли с поднятыми руками.

— Эх, была не была! Что с тобой поделаешь!

— Сажай их, Гриша.

Это заняло немного времени, и машина помчалась дальше.

Ровная,  гладкая, без бугорка, без впадины степь. Прямая, стрелою уходящая вдаль дорога. И широка дорога сама по себе, а наезжено вдоль неё еще дорог — только несметно богатая землею, просторами страна может позволить себе такие дороги…

Едет шофер час, другой, «жмет» скорость; стрелка спидометра дрожит между полусотней  и шестьюдесятью километрами в час, а все кажется, что ничто кругом не изменилось, что напрасны усилия, что пространство смеется и, отступая перед  машиной, стоит невидимой стеной…

На такой дороге шофер автоматически правит рулем, а мысли витают его далеко.

Толины мысли унеслись в прошлое — в другую степь — более цветистую, где в синем мареве таяли курганы, белели низенькие хаты, где мирно и тихо, как степная  река в заросших травою и камышом берегах, протекала до войны  его, Толина, жизнь. И там Толя тоже «гонял машину». В жаркий летний день Толя, весь почерневший от пыли, остановился у крайней хаты небольшой деревушки и развязно, точно видавший виды «прожженный» шофер, крикнул девушке, набиравшей воду из колодца:

— Дай попить, красавица!

И когда, утолив жажду из поставленного перед ним ведра, поднял глаза на девушку, то вдруг точно испугался: серые большие, немного грустные… глаза, пепельные косы… И лицо, которого Толя не мог бы описать точно так же, как  он мог не сказать, что  именно ему нравится в песне…

Робко и тихо он спросил:

— А как тебя звать?

— Т-т – Таня, – запнувшись, на первом слоге и, вся покраснев, девушка подхватила ведра и быстро, без оглядки, побежала домой.

— А меня зовут Толей! – крикнул он ей вслед и, точно оглушенный, слегка пошатываясь, направился к своей машине.

С этого началось… С тех пор, если только назначение не уводило  в совершенно другую сторону, у него всегда отыскивалась надобность совершить крюк, иногда — ой, какой большой! — в деревушку Тани…

Любовь их была хороша именно тем, что без всяких изломов и искусственных ускорений она медленно росла, разливаясь, как утренний рассвет; что оба они, со всею восприимчивостью юности, остро переживали каждую фазу этого рассвета.

Свадьба должна  была состояться осенью. Но вместо ожидаемой, спокойно деловитой, с веселыми свадебными колокольцами, румяной, добродушной, щедро урожайной осени, пришла совсем другая осень: гудели в облаках гитлеровские стервятники, полыхали по ночам зарева горящих городов и сел, запрудились людом пути-дороги… Скорбь и ужас, словно два гигантских призрака, шли с запада на восток.

И Толя дрался… Не на жизнь, а на смерть. За эти самые просторы, что сейчас расстилаются перед ним, за леса и рощи, за горы и долы и сияющее завтра своей Родины, напряженно строящей счастье будущего…

Сперва еще приходили от Тани письма. Потом они прекратились, и черная тоска грызла Толино сердце, когда он, вымотавшись на бесконечных фронтовых дорогах, валился вечером наземь от усталости. Помогала солдатская песня. Особенно одна. Случалось темной ночью где-нибудь в разрушенной хате, в блиндаже или у костра всплачется гармонь, кто-то запевает:

Далеко-далеко, где кочуют туманы,

Где от легкого ветра колышется рожь,

В низком домике ты, у степного бурьяна,

Одиноко и тихо, как прежде, живешь…

И тогда видел Толя и этот низенький дом, и бурьян, и плетеный тын, на прутьях которого сушились потемневшие горшки, яблони и груши в садике… И все это, как синею мглою, было окутано его мечтою, от чего как бы испускалось тихое сияние… И сияние  приобрел и сам облик Тани, стоящей у тына, и серые глаза её смотрели на него с невыразимой грустью…

— Никак милиционер стоит на дороге, чтоб ему пусто было! — выругался вдруг Толин грузчик и точно шершавой ладонью сгреб все его воспоминания, возвратив к неприятной и жестокой действительности. Толя видит, что грузчик был прав: человек в форменной одежде был ясно виден на некотором расстоянии.

— Не милиционер, а автоинспектор.

— Да я их всех милиционерами зову.

Податься было некуда, да это  и претило чувству собственного достоинства, любишь кататься, люби и саночки возить… Толя остановил машину.

— Ну, как? У вас в машине везде порядок?- спросил инспектор.

— Да, как видите.

— Давайте вашу путевку и шоферское удостоверение. А что это за люди? — спросил  он, указывая на пассажиров.

— Посадил подвезти. Просились.

— А вам известно, что на грузовых машинах пассажиров возить нельзя?

— Известно.

Инспектор сосчитал пассажиров и велел их ссадить. Нехотя, с унылым видом разнородный «люд» сползал по бокам машины и, недоуменно поглядывая друг на друга,  затоптался на месте.

Пока инспектор  что-то записывал, Гриша подбежал к одному из пассажиров и шепнул:

— Чего стали? Айдате вперёд, подъедем, — подберем.

Люди медленно потянулись вдоль дороги…

Тем временем инспектор закончил записи и, забрав Толины «права» (шоферское удостоверение), внушительно произнес:

— Зайдете завтра или послезавтра в наш отдел автоинспекции.

Он при этом назвал улицу и номер дома.

Отпустив машину изящным жестом, он уже сигнализировал остановку другой только что показавшейся машине.

-Чтоб ему!.. — чертыхался Гриша, когда они отъехали на безопасную дистанцию. Затем они догнали прежних пассажиров и, снова посадив их, продолжали путь. Вечерело. Большая красная луна повисла над степью, и опять стало казаться, что степь кругом все та же: что невидимая стена пространства смеется над ними, безмолвно отступая в бесконечность…

Толя попытался снова вернуться к своим воспоминаниям, которые  будили в нем какое-то щемящее и сладостное чувство боли, но уже иные вставали перед ним картины, вернеё — одна картина, когда он после войны не нашел на старом месте  ни самой Тани, ни её деревушки: на месте последней были  обгорелые остатки, полуразрушенные  воронки снарядов, остатки блиндажей и ржавая проволока, видимо,- тут шел жестокий бой…  И сколько он ни пытался отыскать Таню, сколько ни спрашивал, никто  ничего не мог ему сообщить — пропала…

Вместе с тем пропала  и согревающая  его жизнь  мечта. А как холодно жить без такой мечты!.. Он начал пить и понемногу опускаться. Затем услышал зов партии на целинные земли. Сознание смутно подсказывало ему, что боль можно лечить в труде, и самое лучшее, если это труд на общее благо. Сам он этого ясно не сформулировал, да и никто ему не приводил  исторических примеров подвижников общего блага, которые нашли своё существование, свою личную жизнь, лишенную смысла, без устремления служить человечеству.

И он пришел сюда, на целину, и, действительно, стал забывать свою боль, если только что-нибудь не толкало к воспоминаниям.

Ночь развернулась кругом. Прорезывая её фарами, машина неслась вперёд, в темноту…

 

* * *

Толя приехал в город и явился в отделение автоинспекции. Его принял щеголеватый капитан. Последнему, видимо, понравилась военная выправка  и четкая манера обращения Толи – он  был милостлив. Назначив небольшой штраф, он выписал талон, по которому велел  внести деньги в кассу Госбанка.

В банке толпилось немало народу — пришлось стать в очередь у окошка.  В деловой суете через плечи и головы вперёди стоящих иногда мелькала  голова кассирши, вернеё, он видел  только её прическу, и она привлекла его внимание — тяжелые золотистые косы были собраны короной на голове.

– Ах, да вы не там расписались! – услышал он голос кассирши, — вот, вот  где нужно, – указывая неуклюжему толстяку с тупой физиономией, на миг все её лицо с большими серыми глазами показалось в окошке…

Точно что-то стегнуло Толю – он чуть-чуть не вскрикнул: «Таня!», но удержался и, вместо этого, совершил краткий рывок  вперёд — одними плечами…

Впереди стоящий обернулся:

— Зачем толкаетесь, молодой человек? – Поучительно добавил: — Нехорошо.

Толя задышал учащенно. Холодной змейкой проскользнуло сомнение:

– А может быть, и не она.

Но уже  непоколебимая уверенность кричала:

– Она! Она!

Толя задвигался,  поглядел вокруг себя.

Барьер решетчатый и барьер равнодушных людей отделял его от Тани. Тогда он застегнулся на все пуговицы, стал страшно спокоен, как ему казалось: все внимание он сосредоточил на заветном окошечке и медленно продвигался вперёд. Мысли набегали одна на другую. Таня могла быть замужем — ведь прошло шестнадцать лет… У неё могла быть семья, дети. только в старых романах по двадцать лет ждут возлюбленного… Нынешние не теряют времени…

Вот уже три клиента вперёди, вот и два… И один… Еще шаг – и он у окошка. Серые, немного усталые глаза уставились на него и внезапно расширились. Они произнесли одновременно:

— Т-толя!

— Т-таня!

И оба запнулись на первом слове. Они хотели что-то  еще сказать, но не могли, потому что чувствовали барьер… Не тот, решетчатый, а людской, враждебно насторожившийся и ловящий каждое слово. «Почему молчание в кассе? Почему нас задерживают, когда мы спешим?» — казалось, спрашивал барьер.

Глаза Тани быстро наполнились слезами — они падали на счетные косточки, на квитанции…

— Таня, Танюша, ты мне скажи только одно: ты не замужем? — тихо спросил Толя.

— Нет! — улыбнулась сквозь слезы, ответила она; потом, подумав, прибавила:

— Где ты живешь?

— Это неважно. Я нашел тебя. Я так долго тебя искал…

Из-за спины Толи просунулась гневная физиономия в огромных очках. Физиономия ехидно прошипела:

— Мы в семейном доме или в Госбанке? Прекратите ваши пошлые разговорчики: у меня нет времени.

Огромным усилием воли Толе удалось удержаться, чтобы не ударить говорящего…

— Танюша, через сколько времени кончатся  твои занятия?

— Еще два часа. Ты пойми, Толя, ведь у меня на руках касса… государственные деньги…

— Понимаю. Я уйду и вернусь через два часа.

— Нет, если ты хочешь доставить большую радость, – сядь вон там, в уголку на диван, и посиди эти два часа — мне будет видно тебя все время.

— Я посижу, мне там будет очень хорошо.

Что два часа по сравнению…

Когда Гриша, постоянный грузчик Толи, узнал, каким образом тот нашел свою утерянную невесту, – он глубокомысленно произнес:

— Как странно, что счастье иногда переодевается в милиционера!

 

с. Одесское

18 20 декабря 1957 г.

Related posts

Leave a Comment