СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ НАЦИИ!

"Змея, которая не может сменить кожу, гибнет. То же и с умами, которым мешают менять мнения: они перестают быть умами." Фридрих Ницше ZM
Добавить информацию в закладки (Bookmark)(0)

В. А. Карабанов. СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ НАЦИИ

РЕДАКЦИОННЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Содержание

  1. ОТ ОШИБОК ФОРМАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА К СВЯЩЕННОЙ ИДЕЕ
  2. СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ НАЦИИ
  3. СВЯЩЕННОЕ МИРОЗДАНИЕ НАЦИИ
  4. СОЮЗ НЕБЕСНОГО И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО
  5. НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
    Заключение

I. ОТ ОШИБОК ФОРМАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА К СВЯЩЕННОЙ ИДЕЕ

1. Нация как объективная реальность, целое, идея

В попытках объяснить факт разделения человечества на нации и сущность последних доминирует точка зрения, сводящая их к явлению исключительно социальному, культурному, биологическому — назовём обобщённо этот подход культурно-биологическим. В этом ряду можно вспомнить марксистско-ленинское определение, ограничивающее феномен нации общностью языка, территории и экономики. Можно вспомнить что-то из серии утверждений об общности исторической судьбы. Для кого-то важно вычисление биологического сходства, для кого-то система экономических отношений и так далее и тому подобное. Ущербные, поверхностные, приземлённые теории, фиксирующие лишь некую форму или результат творчества, приводят к ущербным выводам и в конечном счёте к плачевным для судеб самих наций результатам, ибо именно эти выводы служат фундаментом национальной идеологии. При этом все обходят вниманием духовную сущность, духовные истоки, под которыми я подразумеваю мир, где душа обретает человека и откуда она проистекает. Научно-популярные доводы, которыми многие пытаются обосновывать национальную уникальность, сформулировать и доказать священные права наций на существование и развитие, практически обесценивают само понятие нации и обезоруживают всякую национальную идею. Концентрируя внимание на биологических или социокультурных различиях, малограмотные сторонники национальных движений, в частности русского, демонстрируют слабость своих аргументов. В свою очередь подобная ущербная исходная позиция националистов даёт основание их противникам отрицать важность национальной уникальности. Таким образом, глубоко верная, более того, священная идея оказалась заложницей неумелых защитников и жертвой недобросовестных противников.

Разумеется, всякая, даже самая истинная идея нуждается в защите. Лобачевский собственными силами не сумел доказать современникам верность своей неевклидовой геометрии. Много позже доводы другого учёного — Бельтрами, заставили науку посмертно признать правоту идей великого геометра. Так же и всякая идея, будь то законы классической механики Ньютона или теория неврозов Фрейда, не будет ни известна, ни признана без сильной и убедительной защиты. Национализму русскому в этом смысле крайне не повезло. Имея вместо достойных защитников поверхностных педантов либо попросту невежественных горлопанов, идея национализма оказалась беспомощной перед грандиозной махиной политической пропаганды и банального невежества.

Поставить себе целью дать веское и глубокое обоснование национализма означает, в сущности, лишь отдать этой идее должное, реабилитировать русский национализм. Задача сложная, кто-то, вероятно, назовёт её претенциозной. Однако вдохновляют и, если угодно, придают смелости в этом начинании, во-первых, давно назревшая (если не сказать больше — уже перезревшая) насущная необходимость для России прояснить наконец замутнённую различными пропагандистскими выдумками идею русского национализма и, во-вторых, очевидная неполноценность и ограниченность существующего в России подхода к национальному вопросу. Что касается судьбы национализма в общемировом масштабе, то у него более благодатная судьба. Европейский национализм едва ли ослабил свои позиции на политической арене, несмотря на все издержки превратно истолкованного унитарного гуманизма, опасность которого в полной мере Европе ещё только предстоит узнать и испытать на себе. Впрочем, космополитическая общечеловеческая мораль является вполне понятным бегством в противоположную крайность после тех варварских преступлений, что ещё недавно были совершены под лозунгом до неузнаваемости изуродованной национальной идеи. Тем не менее европейский национализм сохраняется в куда более важной сфере — в душах и сознании, более того, в миросозерцании представителей этих наций, что выражается в их национальной гордости и достоинстве, священном пиетете к своей истории, культуре и земле, в верности традициям, и, как следствие, он явно или подспудно влияет на политику европейских государств. Национализм в Европе — это уже усвоенная система, которая доминирует в политической сфере, но которая просто не всегда демонстрируется. Она относится к разряду неписанных правил и истин, не нуждающихся в комментарии, подобных тем, что нельзя ходить голым по улицам и есть сырое мясо. В России идейного национализма как такового нет. Есть плачевные подобия национал-патриотических групп и партий на политическом уровне, но нет русского национализма в массовом, общенациональном масштабе, потому что его нет в сознании русских людей, он вытравлен оттуда, хотя продолжает жить глубоко в душе, в подсознании, как всякое священное начало. И он не проснётся или же проявится в уродливом виде, если вместо того, чтобы обратиться к национальным чувствам людей, объединённых одной душой — душой нации, сегодня забитой и забытой, нынешние национальные движения будут по-прежнему придерживаться ущербного научно-популярного подхода.

Формальный подход, который с полным основанием можно ещё назвать бюрократическим,- рудиментарное наследие времён идеологического насилия над душой, разумом и духом советского гражданина, а до этого подданного Империи. Такой взгляд непозволительно упрощает саму проблему, обкрадывает жизнь, лишая человека знаний о высшем и священном и, как следствие, стремления к нему. А это в свою очередь лишает нацию в целом и каждого из её представителей, в частности, возможности осознать свой истинный путь и идти по нему. Проиллюстрировать формальный подход к проблеме национальной идентичности можно легендой о философском споре Платона и Диогена Лаэртского, согласно которой в ответ на данное Платоном в «Государстве» определение человекаЮ как «двуногого существа без перьев», Диоген принес на лекцию великого философа ощипанного петуха и сказал: «Вот человек Платона». Подобной «платоновской» аргументацией, основанной на некоторых исторических, анатомических и изредка психологических деталях, оперируют и те, кого, считаю, можно именовать формальными националистами. Дискредитация русского национализма в этом случае неудивительна. Для его реабилитации, однако же, мало будет предъявить петуха. Необходимо раскрыть самую суть и преставить её в возможно более доходчивом виде, несмотря на то, что её природа весьма далека от понятий логики и рассудка, как далеки от них природа мира и суть самого бытия.

2. Человек узнаёт о священном

Желая раскрыть самые основы, уже не надо опасаться упрёков в иррациональности и сверхъестественности своих доводов и тезисов. Основа иррациональна всегда, но лишь постольку, поскольку ratio, разум человека, не способен её постичь. Суть сверхъестественна всегда, но потому только, что естественные для человека средства познания — это доступные ему средства. Всё, что превосходит его сиюминутные знания и возможности, определяется как сверхъестественное и потустороннее, метафизическое, эзотерическое или трансцендентальное. Эти термины всё чаще вызывают в людях недоверие и скептицизм, но лишь потому, что раздражают интеллект человека недоступностью того, что скрывается за ними. Однако же, несмотря на это мы признаём вне зависимости от отношения к внемирскому, сверхъестественному, существование некоего Священного. Можно утверждать: нет человека, который не признаёт священное, «Даже современный мир весь пронизан скрытой апелляцией к божествам, духам, предкам, усматривание связи с ними или присутствие их в настоящем — характерная черта не только собственно мифологии, но мифологического компонента в общественном и индивидуальном сознании,- выражает присущую человеку склонность к мифологизированию, в чем бы она ни проявлялась: в суевериях, приметах, в традиционных праздниках; в посещении мемориальных музеев, в праздновании дат рождения-кончины «культурных героев»; в знаменах, гимнах, символах державности» — пишет Эрих Нойманн в книге «Глубинная психология и новая этика. Человек мистический».

«Человек узнает о священном потому, что оно проявляется, обнаруживается как нечто совершенно отличное от мирского» — заключает в своей книге «Священное и мирское» Мирча Элиаде, философ и историк, философия которого обращена к истокам религий. Он также предложил для объяснения того, как проявляется священное, термин иерофания (hierophanie), который выражает лишь то, что заключено в нем этимологически, т. е. нечто священное, предстающее перед нами. «Пожалуй, история религий, от самых примитивных до наиболее изощренных, есть не что иное, как описание иерофаний, проявлений священных реальностей. Между элементарной иерофанией, например проявлением священного в каком-либо объекте, камне или дереве, и иерофанией высшего порядка, какой является для христианина воплощение Бога в Иисусе Христе, есть очевидная связь преемственности. И в том и другом случае речь идет о таинственном акте, проявлении чего-то «потустороннего», какой-то реальности, не принадлежащей нашему миру, в предметах, составляющих неотъемлемую часть нашего «естественного» мира, т. е. в «мирском» — продолжает Элиаде. Трудно не вспомнить здесь слова Фридриха Ницше: «кто не живёт в возвышенном, как дома, тот воспринимает возвышенное как нечто жуткое и фальшивое». Девальвация слов не должна становится препятствием для выражения и постижения смысла, и далее мы, то и дело, будем использовать вышеупомянутые определения в надежде на способность читателя преодолеть предубеждение к ним. Однако, дабы при обозначении божественного и священного не привязывать читателя к определённым стереотипным представлениям из области сакральной терминологии, я считаю необходимым вслед за учеными и мыслителями 20-го столетия, чьи работы вошли в библиографию этой книги и чьи идеи были использованы здесь в качестве авторитетнейшей аргументации, применять более широкий и точный термин numineuses (от латинского numin — бог, отсюда numineuses — можно определить как влияние, воля богов), предложенный немецким теологом Рудольфом Отто. Давая оценку иррационального опыта, Элиаде констатирует в начале своей книги «Священное и мирское»: «Отто определяет эти опыты как numineuses (от латинского numin — бог), т.е. божественные, так как все они вызваны открытием какого-либо аспекта божьей силы». Исходя из этого, я предлагаю принять в качестве фактора нуминозную силу. Тот же, кто, по неспособности воспринимать нуминозную сторону бытия, питает ко всему метафизическому некоторое пренебрежение, не имеет возможности понять аргументацию и логику этой книги, а значит, вообще постигнуть суть национального в его духовном аспекте.

3. От заблуждений к истокам

Только осмысление духовных истоков, надмирской подход может дать представление о национализме как таковом, предъявить национализм как объективную реальность во всей её целостности и по-настоящему обосновать это явление, то есть понять его основы. Все прочие обоснования, как, то: антропологические, социокультурные, исторические и т.п. — лишь сухие абстракции, вторичные частности, искусственно раздутые до полноценных завершённых идей, следствия, ошибочно возведённые в ранг причин. Национальной общности, действительно, во многом сопутствует, к примеру, общность религии, но ни в коей мере вероисповедание не определяет и не обуславливает национальность. Да, мировоззрение, основанное на одном из культов, глубоко укоренено в коллективной душе всякого народа. Несмотря на почти вековой насильственный атеизм и безбожную идеологию, русская нация во многом опирается на христианскую систему ценностей. Но это отнюдь не значит, будто определения «русский» и «христианский» синонимичны. Во-первых, под тысячелетним культурно-историческим наследием христианства в русской душе лежит языческая вера. Она похоронена в бессознательной глубине, но заявляет о себе подспудно. Христианство в этом контексте не религиозное, не мистическое начало, а скорее светское, несущее в себе некую нормативную базу моральных ценностей, общих для многих народов. Ещё более безумно ставить знак равенства между русским и православным, особенно имея в виду институциональную форму — РПЦ или, например, Старообрядческую церковь. К вопросу о православии и христианстве мы ещё вернёмся — эта тема заслуживает отдельного рассмотрения и важна для всестороннего понимания идеи русского национализма. Во-вторых, религия как система мировоззрения не национальна вообще, и отчасти она сугубо личное дело. Великий русский писатель Чаадаев не перестал быть русским от того, что исповедовал католическую веру, англичанин Лоуренс Аравийский не стал арабом, приняв ислам; ни один еврей никогда не признает певицу Мадонну еврейкой, даже если она выучит всю Тору наизусть и пройдёт гиюр. К какой национальности следует причислять Фридриха Ницше, вовсе заявившего, что Бог умер? А в-третьих, все вороны чёрные — это так. Но не всё чёрное — обязательно вороны.

Тоже не лишено смысла, но далеко от истины предложение определять национальность по языковому принципу. Целая наука, этногерменевтика, изучает специфику национального восприятия мира на основе языка, исследует языковые наивные картины внутреннего мира человека, анализирует этноспецифику, то есть менталитет носителей данного языка. На лингвокогнитивном уровне язык формирует внутренний мир личности, его мировоззрение и самоощущение. Представители этой науки пишут: «Ментальность — это миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях». «Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые в законченном их виде могут быть представлены в традиционных символах данной культуры». И всё же язык и нация не тождественны. Многие филиппинцы говорят и думают на испанском языке, но от этого они не стали испанцами. Ирландцы и шотландцы говорят только на английском, но не стали англичанами. И таких примеров множество. Они настолько наглядны и банальны, что нет смысла углубляться в опровержение языковых теорий. Мыслит человек понятиями родного ему языка, с которым он вырос, понятного, но душа его подчинена иным, не лингвистическим законам, она чувствует, болит и радуется не на словах. Далеко не всегда движения души соответствуют ходу мыслей, ещё реже могут быть ими исчерпаны и объяснены. Поэтому, если кто-то в силу обстоятельств говорит и думает на языке своих сограждан, но не предков, в душе он всё равно будет слышать национальные мотивы родного народа, зов своих пращуров. Тем более история человечества знает немало примеров, когда этнос утрачивал свой язык, переходя на другой, в том числе и на язык своих поработителей, угнетателей, тем не менее сохраняя и даже укрепляя самоощущение национальной идентичности. Ирландцы, евреи, филлипинцы — наглядный тому пример. Правда, после создания своего государства евреи всё же предпочли вновь изучить язык своих предков, но опять же, утилитарные причины или мотивы внешней самоидентификации не сыграли здесь никакой роли, причины этого были совсем иного характера, о чём я скажу позже.

Особняком стоит кровное родство представителей этноса, единство происхождения, определяющее доминантный национальный генотип. Происхождение от кровнородственной группы всегда лежит в основе любой нации, но со сменой поколений, ассимиляций и смешений с другими этносами этот фактор, сохраняя своё значение в качестве нити, связующей все поколения нации, не даёт ответа, почему сын немки и русского считает себя немцем или наоборот русским. Что движет теми людьми, которые, несмотря на наличие среди их предков представителей тех или иных этносов, ощущают себя абсолютно русскими, ирландцами, шведами, евреями, венграми и так далее. Но и в этом случае, хотя само кровное родство должно быть практически обязательно, хотя бы через одного из родителей и дальше, хотя бы по одной веточке, тем не менее, могут быть редкие, но исключения. Да, кровь есть одно из связующих звеньев, но её роль, как показывает история всех народов, совсем не зависит от того процента, доли национального, что течёт в жилах того или иного представителя этноса. Важен сам факт — Пушкин и Лермонтов несли в своих жилах, кроме русской, иную кровь: один — эфиопов, другой — шотландцев, но кто как не они истинные русские творцы? К вопросу крови мы ещё вернёмся, однако уже упомянутые общеизвестные моменты показывают, что кровь достаточна как связь, но на самом деле она лишь передаёт нечто, выходящее за рамки материального понимания. Также и утрата индивидом связи со своим народом опять же не определяется кровью; можно найти массу примеров, когда индивид со стопроцентно русскими предками являет собой пример бездушного к своему народу космополита. Особенно богата такими примерами советская история. Зримое подтверждение этому — наполненные русскими руководящие кадры ВКП(б) — КПСС, под руководством которых обескровливалась Россия, когда жизненная энергия русского народа, его ресурсы, перекачивались в туземные окраины.

Таким образом, исторический, социокультурный, антропологический, генетический, религиозный, лингвистический, политический и территориальный подходы достойны внимания, но только если считать их тем, чем они являются — элементами объективации, частными проявлениями некоего целого, но не пытаться растянуть их до масштабов универсального принципа — они непременно лопнут и пойдут по швам. Но и в сумме своей, собранные все вместе, они не являют нацию как целостную сущность. Подобное «кусочничание» никогда не даст удовлетворительного результата, ибо, как писал Карл Ясперс, «целое не сводится к сумме частей, а представляет собой нечто большее». Целое является категорией духовной, трансцендентальной, которая в вещественном, мирском пространстве существует через посредство тех или иных отдельных проявлений. Совокупность этих проявлений, их простое перечисление не даёт никакого представления о целом, а остаётся лишь констатацией разрозненных фактов. Целое — это идея, и, желая постичь русскую национальную идею (а она, заметьте особо, существует самым что ни на есть реальным образом, вовсе не являясь вымученным плодом чьего-либо маркетологического или политиканского воображения), нужно проникнуть в ту сферу, где она пребывает,- в область божественного пространства, в трансцендентальную, нуминозную область бытия, всегда присутствующую за видимой предметной действительностью и обуславливающую течение событий и положение вещей в таковой. Поэтому истоки национального нужно искать, в первую очередь, в духовном измерении, в мире, о котором нам приносили весть Иисус Христос, Будда, Магомет. И до них древние народы, в том числе и наши предки, ведали об этом мире и явственно ощущали то, что мы называем нуминозной силой. И сегодня наш мир не оставлен ею — она пребывает с нами, отражаясь в явлениях вещественного мира, среди которых нация — одно из наиболее ярких. Это я и попытаюсь доказать.

4. Мир божественный — исток национального

Сверхъестественная, духовная, священная сущность мира в полной мере никогда не постижима, но она свидетельствует о себе в предметах и явлениях вещественной действительности. «Всякое бытие — это творение, а творению предшествует дух, о котором оно свидетельствует»,- писал Манн в своей философско-психологической трилогии «Иосиф и его братья». Именно эти свидетельства, проявления священного в мирском пространстве Мирча Элиаде называл иерофаниями. Следуя его доктрине и согласным с ней тезисам другого не менее выдающегося французского мистика Эдуарда Шюре, можно сказать больше: сам вещественный мир — это свидетельство божественного творчества и божественной воли. Нужно только уметь эти свидетельства видеть и толковать. «Для людей, обладающих религиозным опытом,- пишет Элиаде,- вся Природа способна проявляться как космическое священное пространство. Космос, во всей его полноте, предстает как иерофания».

Это отнюдь не отрицание современного научного или даже попросту обывательского мировоззрения. И это не попытка противопоставить друг другу нуминозное и материальное, мирское. Наилучшим ответом здесь станет цитата из книги Шюре «Великие Посвящённые»: «Смотреть на мир с точки зрения физической и духовной не значит рассматривать различные объекты, это значит смотреть на мир с двух противоположных сторон».

Столь же относительно и противопоставление, соответственно, научного и религиозного взглядов. Само это противопоставление — результат всё той же деградации духовной чуткости. Современная наука параллельна религиозному мышлению, она ни отрицает, ни защищает его. Меж тем она произошла как раз из религии и именно ей обязана своим существованием. В древности религиозные храмы были колыбелью и цитаделью всех научных знаний. В одной из своих функций обращение к сверхъестественному есть призыв к помощи человеку в его земных делах. Именно религиозные вопросы породили и стимулировали научные изыскания и открытия; даже такие изобретения, как порох или компас — лишь побочный результат неудачных религиозных поисков. Сегодняшняя наука — это лишённый сердцевины отголосок герметической мудрости древних религиозных культов. Будучи не более чем разрозненным скоплением фактов, она до бесконечности дробит мир на части, анализирует и препарирует его. Завороженный обилием фактических деталей, человек всё чаще забывает, что наука ровным счётом ничего не знает о природе самого мира в целом, ни о причине, ни об источнике, ни о цели, ни о смысле его существования. Уместно привести здесь слова немецкого психолога и философа-экзистенциалиста Карла Ясперса «Целое нельзя познать, исходя только из составляющих его элементов: либо мы теряемся в бесконечных усложнениях, либо целое оказывается чем-то большим, нежели простая сумма частей».

Разницу между духовным мировоззрением и житейским, потребительским взглядом на мир, как на лишённый целостности и сакрального смысла калейдоскоп исторических и научных фактов и бытовых событий, можно сравнить с разницей между партитурой и музыкальным произведением. Космос — это рождённая божественной музыкальной мыслью вселенская симфония, музыка сфер, как говорил Пифагор. Мировая история, весь видимый вещественный мир — партитура этого божественного rotondо. Но далеко не каждый умеет читать по ней, постигая музыкальную архитектонику Вселенной.

Для физически или духовно глухого, либо попросту несведущего в нотной грамоте человека, партитура — всего лишь разрозненный и бессвязный набор бессмысленных знаков. Для учёного с высокоразвитым интеллектом, но недоразвитой душой эта же партитура — сложная, но не имеющая ни целостности, ни цели система знаков, наделённых значением, но по-прежнему лишённых смысла. И только музыкант или композитор способны по нотным знакам прочесть сакральную тайну мира, услышать горнюю музыку божественного творчества, вселенскую гармонию бытия. И как для музыканта или композитора нотные знаки служат графическими носителями волшебного мира музыки, так для духовного человека явления и предметы видимой действительности — это символы, ключи к истинной реальности, лежащей за пределами возможностей человеческого разума и чувств.

Физиологически человек — обременённое разумом и эгоизмом высокоразвитое животное. Его поистине человеческая сущность — психика — не видна глазу и не имеет для себя ни органа, ни члена. Но именно и только она, невидимая и непознанная область psyche, может напомнить ему о божественной природе его самого и окружающего мира, только божественная Психея передаёт человеку дух, только она способна воспринимать невидимые и неуловимые для человеческих глаз и ушей проявления священного, видеть в обыденных на вид предметах и вещах их сакральное содержание.

Те, кто ограничил своё существование областью физиологических потребностей, от своих меньших братьев отличаются лишь изощрённостью способов борьбы за существование, размножения и добычи пропитания. Однако такое ограничение не столько пагубно, сколько едва ли возможно. Выдающийся теолог о. Александр Мень писал: «Те, кто хотят ограничить мир видимым, оказываются в странном положении наблюдателя, который, заманив в рентгенокабинет великого художника или мыслителя, говорит: да ничего в нем нет, посмотрите, позвоночник виден, ну череп виден, сердце бьется. Где же его гениальность, где его мысль, где его чувства? Да, все видно насквозь, но не видно главного. И не может быть увидено в принципе. Духовность не какое-то физическое поле (у нас любят злоупотреблять этим термином), которое якобы не улавливают наши приборы. Нет. Надо просто признать, что такова реальность, у нее два аспекта: видимый и невидимый». Божественная природа человека, «интерес и вкус к бесконечности», как называл это Томас Манн, понятие бога, идея сверхмогущественного, божественного существа, как называл её Карл Густав Юнг, — это «психологический факт», по словам первого, и «совершенно необходимая психологическая функция иррациональной природы», то есть архетип, по словам второго. Иными словами, это не просто неотъемлемая часть, это — сама основа, фундамент человеческой природы. Поэтому, чтобы понять истоки национального, надо чувствовать и видеть мир божественного.

5. Нуминозная сила — стержень идентичности народов

Всякий народ, как и всякая личность, имеет свой дух, свой характер и свою душу. Все идеологически обусловленные усилия свести сущность человека к его физиологии, а сущность нации к историческим и экономическим причинам, провалились слишком быстро, чтобы уделять им здесь особое внимание. Достаточно будет привести слова Ломоносова: «Не здраво рассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулем». Иррациональная, сверхъестественная, божественная, эзотерическая, недоступная рассудку природа бытия очевидна, вопрос лишь в терминах.

Источник всех величайших идей и открытий человечества лежит по ту сторону рационального мышления, в области нуминозного. Нуминозное — это не идея философов и теологов, а «живой» Бог, живая сверхъестественная сила, приходящая в наш мир, в мир каждого человека. Отличие только в том, что кто-то ощущает и признаёт, а кто-то не хочет обращать на это внимание. Сами же нуминозные ощущения, кроме тех ярких и редких моментов, когда они вторгаются в наше сознание, проистекают из того, что принято называть коллективным бессознательным, откуда человечество черпает всех своих богов и демонов, то, что вне зависимости друг от друга чувствуют, ощущают представители одной общности, одного народа. Это некий контент, связующий мир человека с миром иным, но где тоже существует духовная частица человека. Там же пребывают первоначальные образы, архетипы не только всей религиозной и мистической жизни, духовного творчества и интеллектуального прогресса человека, но и собственно прообразы его поведения и бытия, прототипы постоянно повторяющегося опыта человечества, которые доступны его познанию лишь в форме мифов и символов. И вот в этих архетипах, предрассудках, священных образах и священной связи с нуминозной силой, каждый народ обретает свою божественную уникальность, ибо у каждого народа эти образы имеют свой источник, живую связь и, соответственно, свою историю. Юнг относит архетипы к категории врождённых идей. Элиаде называет это приобщением к божественной сфере — нуминозным опытом. Обращённый на историю народа религиозный взгляд представляет эту историю воплощением услышанной Воли Богов и реализованной теми, кому она адресовалась. История с этой позиции есть воздействие нуминозной силы на личность и народ. Прошлое каждого народа наполнено сюжетами, отражающими этот факт. В самые судьбоносные периоды своей истории народ, его герои сталкивались с миром своих небесных покровителей.

Именно лейтмотив вмешательства нуминозной силы наполняет повествование Ветхого Завета — взаимоотношение Бога и еврейского народа. История евреев отражена через волю Бога в Священной еврейской книге, ставшей достоянием человечества. Пути Авраама, Иакова, Иосифа, Моисея, Аарона, Соломона, Давида, определивших историю еврейского народа, есть пути указанные нуминозной силой: «И говорил Бог Моисею, и сказал ему: Я Господь. Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем «Бог Всемогущий»; а с именем Моим: «Господь»(Иегова) не открылся им. И Я поставил завет Мой с ними, чтобы дать им землю Ханаанскую, землю странствования их, в которой они странствовали» (Исход, гл. 6, 2-4). Пророки же древнего Израиля не давали евреям забыть о связи с их Богом. Эта божественная воля есть стержень еврейской идентичности, которая сохраняет свою актуальность и по сей день.

Однако разве другие народы выпадают из этой связи? Бог говорил только с евреями? Неужели народы познакомились с Богами лишь после знакомства с Ветхим Заветом? Конечно нет, наоборот именно фактором общения с богами, их вмешательством, оперируют древние мифы, эпосы, предания, сказания. Александр Мень об этом говорил так: «Так что же было вначале? Дикость, темнота, суеверия или нечто иное? Одна из школ этнографии (австрийская) исследовала формы первобытных верований среди людей, сохранивших быт доисторических времен. И почти во всех культурах обнаружилось представление о некоем едином высшем Начале… Казалось бы, примитивные люди, но примитивна у них лишь техника». Наоборот, эти технически отсталые народы демонстрируют удивительную и живую связь с некой нуминозной силой, к которой обращаются повседневно. И эти обращения имеют результат, что немало удивляет европейцев, утративших эту живую и осознанную связь. В некоторых странах Африки на футбольных матчах правилами официально запрещена магия и обращения к духам-покровителям.

Однако сегодня, исследуя религиозные представления народов, оставшихся вне мирового религиозного культа — христианства, ислама, тех, кто был обойдён в эпоху тотальной и насильственной христианизации или исламизации, исследователи-теологи обнаруживают удивительные вещи. Нуминозная сила, с которой общаются эти народы, имеет каждая свою уникальную идентификацию, связанную именно с данным народом. Бог Ветхого Завета и боги других народов — суть не одна и та же сила в разных ипостасях, как пытаются представить это экуменисты. В общем, такую постановку не отрицали и средневековые христианские теологи.

Каждый народ имеет в своём обосновании собственный договор с Богом или Богами. И это без труда можно обнаружить, если обратиться к европейским древностям. У Гомера боги суть главные персонажи его «Илиады» и «Одиссеи», даровавшие грекам своё покровительство:
Но наконец светлоокая так возгласила Афина:
«О всемогущий отец наш, Кронион, верховный владыко!
Ведаем мы совершенно, что сила твоя необорна;
Но милосердуем мы об ахеянах, доблестных воях,
Кои, судьбу их жестокую скоро исполнив, погибнут.
Все мы, однако, от брани воздержимся, если велишь ты;
Мы лишь советы внушим аргивянам, да храбрые мужи
В Трое погибнут не все под твоим сокрушительным гневом».

Герой-бог Один предстаёт источником жизненной силы скандинавов, а германский Вотан дал мощь германцам.

Небесные покровители наполняют самые главные эпизоды и недавней, живой истории современных народов, достаточно вспомнить Жанну Д’Арк.

Нуминозная сила была источником видений, что являлись шестнадцатилетней деревенской девушке Жанне д’Арк и сообщали ей, что она должна спасти Францию. Вот как передаёт один из эпизодов современник Жан Паскерель:

«На что Дева, как всегда ничуть не смущаясь, ответствовала ему: «Я пришла сюда, в королевскую палату (на территорию королевства), для того, чтобы говорить с Робером де Бодрикуром, дабы он отвел к королю или приказал своим людям отвести меня; но он не обратил внимания ни на меня, ни на мои слова; тем не менее, мне необходимо предстать перед королем в первой половине поста, пусть даже для этого я сотру себе ноги до колен; знайте, что никто — ни король, ни герцог, ни дочь шотландского короля, ни кто-либо другой — не сможет восстановить французское королевство; спасение может прийти только от меня, и, хотя я предпочла бы остаться с моей бедной матушкой и прясть, не в этом мое предназначение: я должна идти, и я сделаю это, ибо моему Господину угодно, чтобы я действовала таким образом» .
Озадаченный, он спросил у нее: «Но кто же твой Господин?» И Дева ответила: «Бог» .

Французы побеждали, когда среди войск появлялась Жанна д’Арк. Энергия нуминозной силы была настолько велика, что передалась целому народу, спасшему своё Отечество. Героиня утверждала, что «голоса» святых, которые якобы она слышала, призвали ее возглавить французские войска и изгнать англичан из страны. 1 >>

Древние греки говорили перед битвой, что она решает, не кто сильней, а на чьей стороне Боги. История Древней Греции — это, кроме войн, битв и союзов, еще и история обращения за советом к своим божествам. Ни одно значимое событие той эпохи не проходило без обращения греческих политиков через дельфийского оракула к своим богам. И многие ответы, которые давал оракул, дошли до наших дней, поражая нас своей прозорливостью. «Нет ничего превратнее мнения, будто миф есть «выдумка» . Скорее миф напоминает все прочие подлинные образы фантазии, явленные по большей части в сновидениях. Hybris (Гордыня, дерзость [греч.]) сознания состоит в том, что оно желает все вывести из примата сознательного, хотя само оно достоверным образом происходит из более древней бессознательной психики. Единство и длительность сознания — это недавние приобретения, и именно поэтому всегда есть страх их вновь утратить»,- заключает Юнг. Поэтому, смею утверждать, что нуминозная сила — Воля Богов, является определяющей в национальной идентичности. Если идти от общего к частному, мы не можем не прийти к выводу, что и русский народ есть явление, рождённое своими Богами. Здесь уместно небольшое отступление, поясняющее, что я подразумеваю, когда использую определение Бог или определение Боги. Под понятием Боги я понимаю некую нуминозную силу, которая может выступать и как некое цельное явление, отвечающее понятию Бог, так и проявление ипостасей этой силы, которое может отвечать понятию Боги. В любом случае наши знания об этой силе не являются окончательными, и на мой взгляд оправдано употребление и понятия Бог ,и понятия Боги, в зависимости от контекста приложения этой силы в конкретном явлении, когда не хочется применять обезличенное понятии — нуминозное.

В эпосах, мифах и сказаниях народов мы находим фиксацию влияния нуминозной силы, созидающей нацию. Правда, в истории с русскими это сделать труднее, чем, например, с германцами, сохранившими свои «Сказания о Нибелунгах», или ирландцами, которые донесли до наших дней легенды о Кухулине, евреями, воплотившими этот опыт в Ветхий Завет. Здесь мы должны «благодарить» православие, пришедшее на Русь и узревшее в русском эпосе знания и связь с некой нуминозной внемирской силой — иной, нежели проповедуемая византийскими греками, основными «проводниками» православия на русской земле. В силу этих — понятных для византийцев — причин требовалось стереть из памяти всё, что возможно. И православие в лице своего клира очень и очень постаралось, в отличие от тех европейских монахов, записи которых и сохранили для народов Европы их священные истоки. Поэтому мы, русские, сегодня имеем дело с малыми осколками осознанных пояснений о заре своего национального начала. 2 >> Мы не знаем наших мифов и сказаний, утратили, забыли их — это вместилище древнего нуминозного опыта, поэтому нам сложно понять небесную иерархию покровителей нашего народа. Поэтому у нас нет полноты сведений о той нуминозной силе, которая была источником нашего национального рождения. Подобно тому, как запечатлён в мифах началом для еврейского народа Авраам, а римского — Ромул, как прародителем финнов был Ильмаринен, а армян — Гайк. Это были не просто физические прародители (да и были ли они таковыми), но персонажи, воплощавшие полученный импульс с небес и ведомые нуминозной силой — Волей Богов. В этих мифических персонажах отражён акт национального рождения, уникальность и избранность народа — ибо никогда национальный миф не повествует о себе как о побочном продукте божественного промысла, но только как о его исключительной цели, главной, центральной части его творения. Это непреложный факт любой этнической космогонии и в то же время отражение реалий в духовном мироустройстве народа.

Почему ещё так важны и невосполнимы эти древние свидетельства национального начала? Ответ в том, что на заре своего бытия народы острее ощущают свою связь со сверхъестественным миром подобное мы можем наблюдать на примере народов, оставшихся на той же стадии мироощущения, что и некогда предки всех народов, в том числе и наши предки,- малых северных народов, индейских племен, многих африканцев. Я бы не стал применять термин отсталые, так как их видение духовного мира потрясающе, о чём существует много свидетельств, в том числе действенная шаманская магия, ясновидение и другие убедительные и признанные примеры владения сверхъестественным. Учёные и исследователи, поселившись среди тех, кого принято было называть дикарями, с удивлением обнаружили там богатейшие и сложнейшие знания о духовном мире, неведомые для так называемого цивилизованного мира. Отец Мень в своей книге «Магизм и история», ссылаясь на Леви-Брюля, писал: «Для первобытного мышления не существует двух миров, соприкасающихся друг с другом, отличных, но вместе с тем связанных, более или менее проникающих друг в друга. Для первобытного мышления существует только один мир. Всякая действительность мистична, как и всякое действие, следовательно, мистичным является и всякое восприятие. Духи оказываются гениями-покровителями каждого клочка земли, имея в своей власти все явления природы, совершающиеся в данном месте, и все события в жизни людей, живущих в их пределах. Число их бесконечно. Они наполняют весь мир, и нет в природе силы или предмета, начиная от моря до комка земли на поле, которые бы не имели своего божества. Они охраняют холмы, рощи, реки, ключи, тропинки и хижины. Им известно каждое действие человека, все нужды и интересы местности, находящейся под их властью». То есть в далёком прошлом, там, откуда исходит наше национальное начало, оно соединялось с тем миром, который мы называем сверхъестественным, духовным, иррациональным, божественным. Этот небесный мир должен был быть своим, уникальным у каждого народа.

И все же, растеряв осознанные воспоминания, неужели мы, русские, потеряли всё? Если бы это было так, тогда и не было бы сейчас никакого русского народа и вообще не было бы народов, отражающих в своём эпосе свою уникальность, ибо мифы лишь отражают то, что присутствует. Другой вопрос, что мифы способствуют нашему самопознанию, помогают разобраться нашему сознанию в сверхъестественном мире наших Богов. Отняв историю, противоестественно и насильно разорвав связь с истоками, нам как бы выключили свет над тем миром, откуда мы пришли, и мы блуждаем в потёмках, не ведая об изначальной архитектуре нашего духовного МИРА. Однако нуминозная сила продолжает в нас жить, помещаясь в той области, которую называют областью подсознательного, подразумевая тот огромный мир, который представляет собой душа, связанная с миром божественного. Именно отсюда исходит всё то, что делает нас людьми, ибо сказано: Человек есть величайшее чудо на Земле. 3 >>

Читатель может возразить: как же так, на протяжении почти тысячи лет русской истории после принятия христианства, нет заметных свидетельств проявлений нуминозной силы дохристианского периода. На самом деле это глубочайшее заблуждение. Не учитываются несколько факторов. Во-первых, с принятием христианства произошел насильственный разрыв с традицией, когда зачастую уничтожались носители знаний, а вербализация, то есть словесное определение персоналий нуминозной силы — имена богов, мифы, а также поддерживающие эту связь действия-ритуалы подвергались запрету. Наверное, справедливо назвать весь этот период эпохой запрета, ибо источником его и двигателем была верховная власть, но никак не устремления нации. Однако это не значит, что нуминозная сила оставила нас. Она не может оставить нас, ибо это и есть духовный источник нации — в эпоху запрета для её обозначения стали применяться персоналии христианской традиции. Это известный и достаточно хорошо описанный феномен, когда этнические божества возвращаются в виде христианских святых, а древние ритуалы аранжируются под христианские праздники. Достаточно вспомнить рождественские колядки, масленицу, кликанье весны на Благовещение. Просто в условиях духовного подавления, запрета национальная иерофания использует и адаптирует доступные и разрешённые образы. Так при политической цензуре публицист использует эзопов язык. Подобное проявление не является чем-то исключительным, наоборот, именно в этом виде, подразумевая первообразы этнической нуминозной силы, зашифрованные в ритуалы и имена святых, христианство, в основном, и продолжает своё существование. Для того, что бы понять насколько национальный нуминозный эгрегор проявляется как таковой и отражает именно себя, а не используемый в качестве средства религиозный культ, достаточно сравнить христианское богослужение в церквах негритянских и белых жителей Америки. Христос африканцев и, к примеру, французов — это на самом деле две совсем разные силы, они наделены разной энергетикой и передают разные архетипы. Под образом Иисуса сокрыты реальные и близкие для этих народов божества, небесные силы. У христиан африканского происхождения это может быть то ли Мукаси, бог плодородия африканских племён ганда, то ли Ункулункулу, первопредок зулусов. Кто видел трансовые танцы и пляски африканцев во время якобы христианского богослужение, тот поймёт. Другой вопрос, что использование подобного эзопового языка и иной традиции в любом случае искажает информацию, не позволяет вникнуть в полноту её значения, отдаляет духовное прозрение, даёт возможности для манипуляции, чем в полной мере пользовалась власть в дореволюционной России и ныне пользуется в постсоветской.

Во-вторых, неправда, что у русских не было и нет проявлений древней иерофании. Наоборот, сейчас в России можно наблюдать массовое пробуждение национального Духа. Люди, воспитанные как бы в советской культуре с его интернационализмом, как бы в православии с его византийским глобализмом, ощущают в себе русский дух и стремятся к национальной иерофании. Об этом имеет смысл рассказать подробнее после того, как мы рассмотрим взаимосвязь истоков священного и национального, мира земного и духовного.


Назад1. Что характерно, католическая инквизиция признала источником «голосов» Жанны силы демонические. Об этой нуминозной силе, которая вела Жанну, есть смысл сказать ещё раз, чтобы определить её источник и ниже я ещё вернусь к этому.

2. Читатель должен понять, что я разделяю своё отношение к личности Христа и к религиозным институтам, возникшим на культе его имени. Иисус Христос, вне всякого сомнения, божественный посланник, однако следует различать учение Христа, информацию, переданную первыми апостолами, и интерпретации этого учения, воплощённые в бюрократическую форму в виде церковных институтов.

3. И уже в последнее время, в конце 90-х годов ХХ века, в научном обороте появилась «Велесова книга» — таблички, содержащие русские предания дохристианского периода русской истории, в которой повествуется, в частности, и о происхождении русских: «Сыновья же Богумира имели имена Сева, младший — Рус. От них идут северяне и русы». Мы еще вернемся к этой книге, используя отрывки из неё. Иногда это затруднительно, так как этот источник лишь недавно стал известен и доступен, и многие его отрывки ещё только нуждаются в осмыслении, не до конца прочтены и могут быть ошибочно истолкованы. Ведь эпические источники у других народов известны давно и в достаточной степени поняты. Кроме всего прочего, наши недруги всячески противятся процессу осмысления русскими своего национального истока.

Содержание

II. СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ НАЦИИ

1. Сотворение мира — сотворение нации

Когда начинается история того или иного народа, откуда вести отсчёт? Наверное, важно в этом понимании учитывать, как народ сам определяет этот момент. Заглядывая в глубины национального самопознания, мы с удивлением обнаруживаем, что сохранившиеся примеры национальных эпосов ведут повествование от сотворения мира, определяя начало национальной истории народа также с этого же момента. Прототипом всякого творчества в любой его форме и масштабах является первичный космогонический акт сотворения мира. Настоящее нации связано в единую линию с моментом её рождения и ведёт своё начало от первовремени. Любой национальный эпос воспроизводит миф создания Вселенной и человека как исток рождения и самой нации, посредством чего нация и каждый её индивид, осознанно или нет, уподобляется своему высшему прототипу — образу божества, приобщается к горней реальности и причащается её духовных тайн. В то же время конкретный народ, нация представляет собой и главную цель этого творения. Архетип этого божественного демиургического первообраза, заложенный в бессознательной сфере человеческой природы, и есть та творческая энергия, которая побуждает человека к созиданию, к творчеству как на уровне мышления, психики, то есть к самостановлению, так и на уровне вещественного воплощения мыслей, то есть к построению и обустройству человека в мирском пространстве. «Чтобы жить в Мире, необходимо его сотворить», — писал Элиаде. Юнг говорил об этом так: «Сознание должно обладать разумом, чтобы впервые открывать порядок в хаосе неупорядоченных индивидуальных случаев мирового целого, а затем — по крайней мере в пределах человеческих возможностей — также творить этот порядок». Национальная душа — это мир, самодостаточная система, она рождается с рождением нации, порождая, в свою очередь, этот мир подобно рождению человека. Можно вспомнить здесь слова Фридриха Ницше: «И то, что называли вы миром, должно сперва быть создано вами». Квинтэссенция «Иосифа и его Братьев» Томаса Манна сводится, в сущности, к мысли о том, что «в известной мере Авраам был отцом бога». «Великие свойства бога, спору нет, объективно существовали вне Авраама,- пишет Манн,- но в то же время они существовали в нём и благодаря ему». Народ, нация, рождённая своими богами, в свою очередь, есть пространство, где существуют эти боги. Таким образом, мы должны констатировать, что сотворение мира в национальном самоощущении есть одновременно сотворение нации, ибо человечек, созданный богами, есть одновременно и мир, в котором человек осознаёт себя. Ветхий завет возводит происхождение евреев от первого человека Адама и первой женщины Евы, предлагая их родословную, Йима в Авесте ариев есть первый человек, от которого и пошли все арии. К какому бы народу и к какому бы его исконному космогоническому мифологическому источнику мы ни обратились, мы найдём точно такое же соотношение: первочеловек, он же первонарод, дающий в совокупности то, что мы можем именовать человек-народ. Не случайно самоназвание многих народов означает вообще человек, люди. Определяя так себя, народ передаёт не искусственное понятие, но первоощущение, идущее из глубин сознания, скорее даже подсознания, определяя момент рождения народа одновременно с моментом появления первого человека — именно так, а не иначе. Мировая этнография и история не знает народов, которые определяли бы себя как побочную ветвь относительно других, главных ветвей. Зачем я об этом говорю? Лишь затем, чтобы понять: душа любого человека, и русского в частности, в своём неосознанном ощущении, утратив вербальные словесные знания о своём первомире, тем не менее, в своём бессознательном представляет ту же структуру — Акт творения мира, затем рождение прародителя, то есть первочеловека. В своей душе каждый человек носит именно это представление. Не суть, что оно часто не отражено словом, забыто, оно всё равно присутствует в ощущениях. Ни один ребёнок не помнит момента рождения, но любой ребёнок знает, что у него есть родители — мать и отец. 1 >>

Однако, если бытописание может быть утрачено, то нуминозные знания можно обрести снова, заново обрести связь, ибо в этом есть их священное проявление. Смутные образы, которые живут в подсознании в глубинах души, прорываются у творцов в их творениях, обретают плоть в песнях, романах, картинах, скульптурах — всё равно проступает мозаика надмира, из которой складывается пространство священного. Не священного вообще, а священного конкретного, связанного с конкретным народом, нацией. Посмотрите картины Васнецова или Васильева, стихи и прозу Пушкина, Есенина, музыку Мусоргского и Глинки, пение Шаляпина, песни Талькова и ещё многое, многое подобное. Разве не чувствуется в их творчестве что-то, что задевает именно русскую душу, струну, что имеет своим истоком русское духовное пространство. Сколько написано воспоминаний русскими, выросшими в эмиграции, которые признавались, как их поражала, потрясала, переворачивала всё внутри впервые услышанная русская песня — хор Пятницкого или казачий хор. Смею утверждать, что любой русский человек несёт в своей душе божественную искру, которая, встречая искру похожую, огонь из того же источника, наполняется им. В то же время песни других народов могут быть приятны уху по тональности или нет, но они никогда не зажигают огня в душе. Более того, ещё раз напомним здесь точку зрения Юнга на возникновение идей: «Нет ни одной существенной идеи либо воззрения без их исторических прообразов. Все они восходят в конечном счете к лежащим в основании архетипическим проформам, образы которых возникли в то время, когда сознание еще не думало, а воспринимало». Можно в качестве аргумента привести выводы Элиаде: «В общем и целом можно сказать, что человечество, находящееся на архаической стадии развития, не знало «мирской» деятельности: каждое действие, имевшее определенную цель, как-то: охота, рыболовство, земледелие, игры, войны, половые отношения и т. д.,- так или иначе было сакрализовано. Как далее нам станет ясно, действиями могут считаться только те, которые не имеют мифологического значения, то есть образца для подражания. Можно сказать, что всякое осознанное действие, преследующее вполне определенную цель, для человека, стоящего на архаической ступени развития, представляло собой определенный ритуал. Но так как большинство этих действий подверглись долгому процессу десакрализации и в современном обществе превратились в действия «мирские», мы сочли необходимым выделить их в отдельную группу.

Возьмем, к примеру, танец. Все танцы были изначально сакральны; иными словами, они имели свои божественные образцы. В одних случаях этот образец задавало то темное или символическое животное, и в этом случае танцевальные движения воспроизводились, чтобы заклясть его с помощью колдовства, умножить его численность или получить для человека дар воплощения в это животное; в других образец создало божество (например, пиррихий, танец с оружием, придуманный Афиной, и т. д.) или герой (ср. танец Тезея в Лабиринте); иногда танец исполнялся, чтобы раздобыть пищу, воздать почести мертвым или же обеспечить упорядоченность Космоса; он мог исполняться во время инициационных, магических и религиозных церемоний, во время бракосочетаний и т. д.- обсуждения подобного рода деталей мы можем избежать. Нас интересует, прежде всего, предполагаемое сверхъестественное происхождение танцев (ибо каждый танец был создан in illo tempore, в мифическое время «предком», тотемным животным, богом или героем). Танцевальные ритмы берут свое начало за пределами мирской жизни человека, воспроизводят ли они движения тотемного или символического животного, или движение звезд, сами ли по себе являются ритуалом (продвижение по лабиринту, прыжки, действия с культовыми предметами и т. д.) — танец всегда воспроизводит действо эталонное или мифологическое. Одним словом, это воспроизведение, а следовательно, реактуализация «того времени». (М. Элиаде. Миф о вечном возвращении). То есть всё то, что мы сейчас готовы принимать как искусство, восходит своими корнями к этнической магии, обращению к нуминозной силе. 2 >>

Поскольку проявления нуминозного в этом мире Элиаде называет иерофаниями, то тех, кто не утратил или, наоборот, сумел заново обрести связь с этим священным основанием мира можно назвать, подобно жрецам древнеегипетских храмов, иерофантами, или же пастофорами, как называли в древности хранителей священных символов. Драгоценные для человечества познания в области священного миропорядка добываются ими со дна бессознательных вод, отвоёвываются разумом этих великих мыслителей у иррационального естества природы, покоящегося в глубине Мировой Души, а значит, и души всякой нации (что превосходно описал в своих трудах Густав Лебон), и в индивидуальной душе каждого из нас. Именно эти познания нуминозного — воли Богов — должны стать истинным идейным обоснованием настоящего национализма.

И в современной России — то там, то здесь — можно встретить людей и даже наблюдать появление групп, ощутивших свою связь с национальной нуминозной силой. Они называют себя язычниками, родноверами, венедами, но сам факт их возникновения в сегодняшнем мире подтверждает чудо иерофании — возвращение связи, с казалось бы, навсегда забытыми и утраченными внемирскими силами. Более того, эти факты свидетельствуют о том, что это «живая» нуминозная сила, активно влияющая на наш мир. Как я уже писал, она никогда не уходила от «своего» народа, участвуя в нашей истории, это наш народ вуалировал её в дозволенные образы. Ну, действительно, не могли ведь на Чудском озере в 1242 году сражаться две силы покровительствуемые, к примеру, одним и тем же апостолом Павлом. Я не берусь определять, какие это были в реальности силы или Боги, как их называли в исходной древности наши и немецкие предки, но для меня бесспорно одно: через образы христианских святых народы обращались к СВОИМ покровителям, к истинно своей силе. Об этом аспекте надо помнить особо, если речь идет о христианстве. Люди, имеющие единение в духовном мире, не могут убивать друг друга, но ведь история так называемого христианского мира есть часто история взаимных войн. Значит, христианство было и есть зачастую лишь тонкий слой, фасад общих слов, скрывающий глубокие различия духовных пространств, в которых обитают народы. Не хочу ничуть умалить достоинства христианских открытий о взаимосвязи человеческого и божественного, сокровенную тайну, содержавшуюся в словах и деяниях Христа, но оформившаяся христианская доктрина отдаляет нацию от истинного познания её связи с миром духовным — тем, откуда исходит национальная сила и национальный дух. Об этом подробнее будет сказано ниже.

2. Жизнь как священное творчество по образу и подобию.

Мир нижний — отражение мира верхнего

В Изумрудных Скрижалях Гермеса-Трисмегиста, отождествляемого древними египтянами с богом Тотом, сказано: «То, что находится внизу, подобно тому, что находится наверху и то, что находится вверху подобно тому, что находится внизу, ради выполнения чуда единства». В Зогаре («Книге Сияния»), одной из основных каббалистических книг, говорится: «Мир нижний — это отражение мира верхнего». Иными словами, миропорядок внизу — зеркало миропорядка горнего. Так на языке древних сакральных учений выглядит формула основного закона жизни, к которой сегодня заново приходит, только уже иным, рационалистическим путём, современная научная и философская мысль.

Созидательная деятельность человеческого разума заключается в познании глубинного очага жизни, что означает познание самого себя, и, таким образом, осуществление своего предназначения, исполнение судьбы. Этот контекст, однако, существует не в качестве автономного и абстрактного, а увязанного с тем происхождением, которое в себе ощущает индивидуум. Вспомните из Ветхого Завета наставление Бога: «чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои, и были святы пред Богом вашим» (Числа. Гл. 15. 40). «Вашим» — совершенно чётко подразумевает не какое-то общее божество для всех народов, а конкретного, еврейского бога. И если мы опять обратимся к Ветхому завету, то обнаружим удивительную вещь, на которую не любят обращать внимание христианские теологи — Бог, якобы сотворивший мир, есть тот же, кто дал начало народу Израиля, заключив договор с Авраамом, но в то же время не тот, кто создал другие народы. Как же так? Наоборот, Бог евреев наказывает «свой» народ, когда евреи прельщаются богами иных народов: «…и ел народ жертвы их и кланялся богам их. И прилепился Израиль к Ваал-Фегору. И воспламенился гнев Господень на Израиля» (Числа. Гл. 25. 2, 3). Кроме этого, есть ещё множество эпизодов божьего гнева на Израиль, обратившийся к другим богам. «Ревнивый Бог» — так определяет его Ветхий Завет. Может ли абсолютное божество быть ревнивым? Или сюжет, когда Бог приказывает Моисею явится перед фараоном с требованием отпустить евреев, обратившись к фараону с такими словами: «Так говорит Господь, Бог Евреев» (Исход. Гл. 9. 13). Не от Бога вообще, а именно от Бога евреев исходит послание фараону. Вроде бы самая читаемая книга — Ветхий Завет, прочитанная сотни миллиардов раз, но никто и никогда не попытался объяснить этот автохтонный характер Бога, о котором там идёт речь, хотя единственно евреям объяснять этого не надо, ибо в этом есть существо и естество собственно иудаизма. В этом нет ничего удивительного, если мы вспомним, что всякий народ рассматривает своё рождение как продолжение акта сотворения мира, поскольку мир появляется с этим народом. В то же время божество евреев не отождествляет себя с божествами других народов, хотя в отношении «своего» народа предстаёт как уникальная и верховная сила. Это действительно исключительно их Бог — нуминозная сила, давшая жизнь еврейскому народу и сопровождающая его, отличающая себя от нуминозной силы других народов. Не случайно в Ветхом завете сказано, что после завершения строительства Храма «облако наполнило дом Господень» (3-царств. Гл. 8 . 12-13), и «Тогда сказал Соломон: Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле; я построил храм в жилище Тебе, место, чтобы пребывать Тебе во веки» (3-царств. Гл. 8. 12-13). Наверное, будет справедливо предположить, что сила, наполнившая храм, — это племенная нуминозная сила, имеющая отношение к евреям, — по отношению к ним это действительно творец, господь и единственный бог. Но разве можно считать, что эта сила, наполнившая еврейский храм,- творец и бог других народов? Будет заслуженно предположить, что у других народов их нуминозные покровители отличны от бога евреев. Интересно в этой связи вспомнить фрагмент договора князя Игоря с Византией от 945 года, который звучит так: «А кто с русской стороны замыслит разрушить эту любовь, то пусть те из них, которые получили крещение, получат возмездие от Бога вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те из них, которые не крещены, да не имеют помощи ни от Бога, ни от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами во всю свою загробную жизнь» («Повесть временных лет»). В этом фрагменте мы видим, что наши предки чётко и недвусмысленно различали божество христианское и этническую нуминозную силу, представленную Перуном.

К объяснению этого феномена мы ещё вернёмся, но уже сказанного достаточно, чтобы понять: нуминозная сила, воздействующая на народы и связанная с ними, по своему воздействию и мощи, возможно, и сходна, но в то же время совершенно различна как по происхождению, так и в своей идентификации, и свидетельства Ветхого Завета самым убедительным образом подтверждают это. Она, эта сила, персонифицирована, наделена совершенно различными чертами, но, самое главное, она исходно, первопричинно связана с конкретным этносом. Как всё это выстроено в сверхмире, нам судить трудно, поскольку мы пытаемся разобраться с помощью земной логики в вещах, сверхъестественных, однако, возможно, в том и состоит путь каждого из нас и всех вместе, чтобы постараться постичь или, по крайней мере, не мешать чувствовать природу национальной миссии. К Ветхому Завету я ещё вернусь, так как в силу своей огромной известности для нас это очень удобный источник доказательства.

Итак, рациональная, видимая реальность, — это лишь отражение реальности истинной, духовной, которая не только проявляется в вещественном мире посредством иерофаний, но и обуславливает этот мир, является его прототипом. В духовной реальности пребывают прообразы всех явлений и вещей, их нуминозная сущность, определяющая весь миропорядок, как историю человечества, так и жизнь отдельного человека, подспудно мотивируя его мысли и чувства. Как писал Достоевский: «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных». Издревле человечество существовало по законам «иного» мира, всё тысячелетиями накопленное культурное, научное, религиозное и историческое наследие — это бесценное хранилище того, что Элиаде, Юнг и другие вслед за Рудольфом Отто называют нуминозным опытом. Это сокровищница интегрированных в постижимую действительность иерофаний, или, если угодно, актуализированных вербально или образно в той или иной форме архетипов. Но когда нуминозный опыт не представлен вербально, в словах и образах, утрачены мифы, являющиеся ключами национального бытия, истина опускается ниже порога сознания, но, тем не менее, продолжает жить в латентном состоянии, будучи постоянно готова пересечь порог и вытеснить другие представления.

Предвосхищая вероятные упрёки в амбициозности, спешу оговориться, что речь в данной книге идёт вовсе не о самозабвенной попытке объять и объяснить Вселенную, мы напрочь лишены претензий на знание некоего универсального методологического способа разрешить все извечные загадки мироздания и не тешим себя иллюзией обладания Истиной. Эта книга свободна от амбиций постичь непостижимое, описать и объяснить духовный мир, у неё иная цель — описать проявление нуминозной реальности в этом, видимом и постижимом мире — национальном феномене. Объяснить, по каким законам она влияет на него, дать в пределах естественных форм человеческого познания представление о запредельном, сверхъестественном и бесформенном. А основанием для этих объяснений и описаний, источником доводов и аргументов стало, в том числе, интеллектуальное достояние великих мыслителей, достояние, которое само по себе есть не что иное, как облачённый в мысль нуминозный опыт.

Итак, если, как выражался Юнг, «мы хотим, чтобы наш новый настрой был подлинным, то есть укорененным в нашей собственной истории», нам нужно обратить свой взор внутрь, в глубину своего исторического прошлого и своего психологического настоящего, от бесформенных и бессознательных, но полных стихийной нуминозной энергетики сил которое нельзя спастись иначе, нежели ассимилировав их соответственно выработанным поколениями законам, воплотить в явь по примеру своих отцов, извечным мифическим примерам, которые несут в себе тайну нашего предназначения и являются ключами к исполнению его. Сказав «спастись», мы имеем ввиду опасность, которую представляет собой эта нуминозная энергия для тех, кто не умеет и не имеет средств обратить её себе во благо, и для кого, таким образом, это благо становится злом. Сама по себе эта бессознательная, первозданная сила, несущая в себе всю волю и дух прошлого и всю потенцию будущего, не просто необходима для жизни, но есть собственно её двигатель.


Назад1. Отсюда происходят популярные спекуляции присоединения ветхозаветных сюжетов к русскому происхождению. Утраченная, стёртая русская этническая космогония заменяется искусственным эрзацем. Народ пытается найти свои истоки, как детдомовский сирота, выдумывая своих родителей. Но в любом случае, неосознанное, подспудное чувство присутствует, заставляя нас ощущать и признавать себя русскими.

2. В «Велесовой книге» в одной из табличек говорится: «И этот Богумир был выделен Творцом, когда тот предрёк ему славу. И было так, и боги рекли хвалу…». Однозначно, что наши предки исходили в своем представлении о национальном как об отражении и покровительстве богов.

Содержание

III. СВЯЩЕННОЕ МИРОЗДАНИЕ НАЦИИ

1. Священная земля.

Одним из «веских» аргументов исчисления национальной идентичности всегда выдвигается территориальная дислокация народа, некая географичность. Опять же, вспомним марксистское: нация это общность людей, объединённая общей территорией… и так далее. Строится бесчисленное количество логических умозаключений, из которых делаются соответствующие выводы относительно национальной идентичности. Географией объясняют само существование народа, душу народа, географией обосновывают его миссию и так далее и тому подобное. Для русских в этих географических упражнениях придуманы свои «географические» пояснения, среди которых, пресловутое, евразийство, поясняющее место нашей души где-то в том же месте, где и территориальное местоположение — между Европой и Азией. Или другой удивительный тезис: раз русские занимают самые большие пространства, стало быть, туда и переместился Рим, став в России Третьим. Или ещё одно умозаключение: русские призваны в своём государстве собирать и оберегать разные народы, попавшие тем или иным путём со своими землями в состав России, — а раз так, стало быть, земли этих попавших в состав российского государства народов стали русскими землями, точнее российскими, а соответственно русская земля может с полным основанием считаться Родиной и тех, и других народов. Спекуляций с территориальным вопросом вообще в мире много, и это один из самых небезобидных вопросов — наоборот, острейших, ставших причиной многих войн. В России достаточно вспомнить последнюю, чеченскую. Хотя, казалось бы, мир уже начал разбираться в сути «земельного» вопроса, однако у формальных националистов здесь царят глубочайшие заблуждения, тем более, что это, действительно, важнейший вопрос. Ответы на вопросы о земле ищут опять же в научно-популярной системе. Что есть земля, принадлежащая народу? — отнятые у других во имя пропитания территории, которые надо всеми силами приумножать или нечто другое? Читатель спросит: неужели вопрос осмысления соотношения народа и такого материального объекта, как земля, может иметь другую плоскость? Отвечу, имеет, поэтому и в разговоре о нуминозном в истоках нации вопрос о земле, точнее о пространстве, на котором живёт народ, не может быть обойдён вниманием.

В предыдущей части говорилось о том, что появление народа и сотворение мира — звенья одной цепочки в нуминозном восприятии мира. Но сотворённый мир — это неоднородное пространство — «…в нем много разрывов, разломов; одни части пространства качественно отличаются от других. «И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих; ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исход, III, 5). Таким образом, есть пространства священные, т.е. «сильные», значимые, и есть другие пространства, неосвященные, в которых якобы нет ни структуры, ни содержания, одним словом, аморфные», — пишет Элиаде. Эта метафизическая локация священного мира отражается в мире нашем. Поэтому земля для народа — это нечто большее, нежели территория. Сразу и бесспорно надо разделить два понятия — землю, на которой волею случая обретается народ в своём дне сегодняшнем, и землю священную, которая в душе народа есть дар Богов. Именно она, Священная Земля, часть души народа, и есть Земля в национальном понимании, в национальном космосе, всё остальное — Иное, Чужое, если пространство знакомо и не враждебно, Антимир, если пространство враждебно, и Хаос, если не знакомо и индифферентно.

Одной из самых важных форм одухотворённого творчества нуминозных действий человека, уподобленных творчеству божественному, деяниям богов в мистические времена Сотворения Мира, является созидание своего Космоса, то есть выбор на Земле определённой территории в качестве места жительства и её обустройство, построение на ней своего Мира, отражающего облик Вселенной и её сакральную архитектонику. Народ получает землю в дар от его Богов — «итак; встань и перейди через Иордан сей, ты и весь народ сей, в землю, которую Я даю им, сынам Израилевым» (Книга Иисуса Навина Гл.1, 2), — говорит Господь Иисусу Навину. Викинги получили землю в результате победы Одина над великаном Имром, создали её из его костей. Ирландию гэлы отвоевали у враждебных богов при помощи дружественных божественных сил. То есть земля, на которой живёт народ, согласно восприятию через нуминозное, — это не просто территория, а это бесспорно священное пространство, полученное от богов. Насущные выгоды, экономические достоинства и политические условия подобного выбора играют здесь вторичную роль. Выбор и обустройство территории — священнодейство, последствия которого столь же грандиозны и значительны, как и его причины. Для нации это Центр Мира, та сакральная точка, в которой пересекаются духовный и вещественный миры, место входа и выхода, входа в недра архетипической, архаико-мифологической глубины и выхода в поднебесные области божественного духа, место мистического перехода одной реальности в другую, место, где земля сообщается с небом, та ЗЕМЛЯ, на которую снисходят НЕБЕСА, — вот что такое земля для нации. И только на этой священной земле человек сможет жить полноценно, с Богом в душе и миром в сердце. Это — его центр мира, и нет на свете иной земли, где он смог бы найти своё место, где его душа была бы в своём теле. Такое отношение к своей земле существовало издревле у всех народов мира, оно подсказано и привито человеку от Бога, оно связывает человека с Богом. От Бога, сотворившего мир, человек-народ получает Землю. А далее народ начинает обустраивать эту священную землю, наполняя, точнее узнавая в священном пространстве своей земли точки соприкосновения с небом. Об этом свидетельствует как история, так и топонимика многих древних земель. Так Вавилон иначе называли «Домом у начала Неба и Земли», «Мостом между Небом и Землей». При этом сам город был построен на «Вратах Apsu», Apsu же означало Воды Хаоса до сотворения мира. Подобным же образом появились и на нашей земле Киев — мать городов русских, город мифического вождя Кия, Новгород — новый город, Ладога — город богини Лады, где, наверное, обнаруживалось её покровительство, Волхов — река волхвов, жрецов, общающихся с Богами. Даосы Древнего Китая искали местность, благоприятную для строительства с помощью гаданий, связывая небесные явления, звёзды, планеты по знакам зодиака, символами неба, земли, ян, усин. Так развилась специальная наука — геомантия, подарившая человечеству компас. 1 >>

Исследование и познание священного пространства не прекращается и не ограничивается мифическим периодом. Наоборот, история народа, его жизнь на земле позволяют продолжать наполнение этого пространства ориентирами — местами, где Боги были благосклонны к своему народу, или теми, где они отворачивались от них. На примере еврейской истории можно проследить, что их священное пространство постоянно пополнялось ориентирами, организовывалось. Появляются уделы колен израилевых, определённые божественной волей, города которые передал в руки своего народа их Бог. Например, в римский период добавилась крепость Моссада, а уже в наши дни появился Тель-Авив, как символ воссозданного еврейского государства. История каждого народа полна свидетельств последовательной священной организации пространства при помощи богов. И в нашем, русском священном пространстве уже в исторический период появилось Куликово поле, где бился с Челубеем Пересвет, Запорожская Сечь и донские станицы, где сохранился Великий русский воинский Дух, Нижний Новгород, где началось сопротивление самозванцу, Москва, столица русского мрачного времени. В 20-м столетии к ним прибавилось Пискарёвское кладбище, где погребены 600 тысяч уморенных голодом жителей блокадного Ленинграда, как печальное свидетельство того, что Боги отвернулись от нашего народа или наш народ от них.

Такое обретение происходит в моменты значимых событий. Однако есть и другой не менее ценный опыт обретения священных мест. Элиаде писал: «Но даже и не требуется какой-то теофании или иерофании в собственном смысле: достаточно одного какого-то знака, чтобы указать на священность места. Согласно легенде, мусульманский отшельник, основавший Эль-Хемель в конце XVI в., остановился у ручья, чтобы провести там ночь, и воткнул посох в землю. Утром, собираясь в дорогу, он захотел вытащить посох, но вдруг обнаружил, что тот пророс корнями и на нем раскрылись почки. Отшельник усмотрел в этом знак воли божьей и обосновал свое жилище в этом месте». Из этого следует, что знак, обладающий религиозным значением, вводит какой-то абсолютный элемент, способный положить конец относительности и путанице. Нечто, не принадлежащее данному миру, неопровержимо проявляется и тем самым указывает какое-то направление или определяет какое-то поведение». Так и на Руси мы имеем Оптину Пустынь Серафима Саровского, Валаам, Соловки. Я ещё раз хочу подчеркнуть, что вовсе не считаю эти места связанными с христианским культом, это те священные русские места, где проявлялась нуминозная сила, связанная только и исключительно с русским народом. Христианские декорации не должны вводить в заблуждение, так как всё происходило в эпоху ЗАПРЕТА.

Священное пространство, обретя контуры в сознании нации, уже не исчезает, вне зависимости от физического нахождения представителей нации. Моссада и Иерусалим находились в руках других народов, но для евреев они были ориентирами в их мире, ибо мир этот, хоть и опирается на материальные контуры, но единожды найденные точки соприкосновения с божественным, священным вместилищем национального Духа навсегда остаются нуминозными ориентирами в представлении наций. Армяне потеряли три четверти своей территории, оставшейся ныне у Турции, но эти земли в душе армянского народа всегда останутся их священными землями, увенчанные священной горой Арарат. Косово, захваченное ныне албанцами, тем не менее навсегда останется священной сербской землёй, и Дух этих народов всегда будет стремится к единению со своей земной плотью, о чём бы ни договаривались политики, какие бы ни заключали соглашения.

2. Центр национального Мира и его священная карта

Духовные поиски Центра Мира и обустройство «своего Космоса» можно наблюдать на разных уровнях — от национальных масштабов вплоть до обустройства религиозным человеком в своём доме «красного угла» с иконостасом. Это — «святые места» его личной вселенной, которые есть у каждого человека. Родной пейзаж, место, где родилась первая любовь, улица или квартал первого иностранного города, увиденного в юности, сохраняют даже для человека искренне нерелигиозного особое качество — быть «единственными». Понятие Центра Мира требует особого внимания. При поверхностном взгляде может озадачить и вызвать недоумение множественность центров, что представляется парадоксом. Однако это вовсе не так. По этому поводу Элиаде пишет: «Одним словом, какими бы ни были размеры родного пространства — своя страна, свой город, своя деревня, свой дом — человек традиционных обществ испытывает потребность постоянно существовать в полном и организованном Мире, в Космосе». Развивая мысль Элиаде, можно утверждать, что у мира действительно множество центров, для каждого живого существа — свой, но каждый центр из них — центр страны, города, деревни — имеет свою плоскость; вместе же, сопряженные друг с другом, они образуют некое объёмное пространство, целый мир; и при этом каждый из них в отдельности огорожен своим собственным кругом, «своим Миром», за пределами которого простирается неведомый, неосознанный Хаос, туман неизведанных пространств бытия. Однако этот мир, имея в своей матрице сопряжение с другими уровнями, свой сакральный Центр, свой единственный нуминозный источник, в конечном счёте очерчен, отличен от других миров, он не сопрягается с чужим миром, таким образом образуя национальный мир. Здесь понятие страны имеет не юридический аспект и не географический, а чисто духовный, национальный. Так, в эпоху Австро-Венгерской империи, у чехов в их сопряжении центром их мира была Злата Прага, но никак не тогдашняя столица империи, куда входила Чехия, Вена. Для баска в Испании центром их мира будет Бильбао, но никак не Мадрид, а для татарина в России центром будет Казань.

На уровне индивидуальной души это выражается в религиозной доктрине о присутствии Бога внутри человека в словах: «Царство Божие внутрь вас есть». На вселенском уровне в масштабах мироздания эту мысль в том или ином виде формулировали на протяжении всех веков, начиная с «Асклепия» Гермеса Трисмегиста, в котором легендарный полубог-полумудрец написал: «Бог есть умопостигаемая сфера, центр коей находится везде, а окружность нигде». Вторил ему Паскаль со своей знаменитой фразой: «Природа — это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность — нигде». Итак, весь мир — это Центр Мира. Но у каждого в отдельности, как нации, так и человека, есть свой единственный Центр и свой единственный Мир. Центр — это точка пересечения с духовной реальностью, место духовного средоточия. Аналогию подобному Центру можно найти в каббалистической традиции, разделяющей мироздание и всякое его проявление на внешнюю часть и внутреннюю вплоть до самой сердцевины — до точки в сердце. Но без Мира нет и его Центра. А этот Мир, как уже писалось в самом начале, нужно ещё создать и только тогда искать его Центр. Вне мира, за пределами его территории его Центр обрести не удастся, и сердце без тела мертво. В каждом из нас — Центр Мира, и каждый из нас — Центр Мира. Этот Мир — наша национальная земля, священное пространство нашего физического обитания и духовного бытия, и этот Мир, в свою очередь, — Центр Мира вообще, наш Центр Мироздания. Причём духовное, в этом священном мире превалирует над физическим, является первоосновой. Для русских таким центром является Москва, ставшая священным центром современных земель русских. Для японца это Киото, но не как город, а как место императорского дома. 2 >> Для грека таким городом являются Афины. А для евреев в годы их рассеянья Центром их национального Мира всё равно оставался Иерусалим, физически недоступный. Таким образом, священный центр это не место сиюминутного обитания народа, это некая точка связующая нацию, все её поколения с Богами, с их нуминозной силой. Вокруг этого центра народ и строит свой национальный мир.

Единожды выбранная, найденная и обретённая обетованная земля от начала наделена нуминозной энергией, за счёт которой существует и развивается нация, впоследствии впитывая всю духовную энергетику, которую человек, вступающий в духовное взаимодействие с родной землёй, возвращает ей в сублимированном виде. Со временем эта энергия аккумулируется, культивируется, священное пространство национальной территории, веками возделываемое духовными усилиями предков, превращается в обитель национального духа, тело становится храмом, междуцарствием священного и мирского, божественного и человеческого. Такова родина человека, «свой мир», созданный по образу Вселенной и подобию духовного мира. Вся земля за пределами этого сакрального круга — это «иная», чужая земля, это туман и хаос чуждого существования, собою воплощающий лишь угрозу и неприкаянную, безродную тоску. Именно поэтому в ощущениях эмигрантов, покинувших свою родину, так отчётливо проступает этот мотив — тоски, грусти, неприкаянности. И это вопрос не детской привычки; как мы знаем, даже дети эмигрантов, люди во втором в третьем поколении устремляют свой духовный взор к родине своего народа, к священному пространству своего духа. Евреи вернулись на свою священную землю спустя две тысячи лет, потомки чеченцев, покинувших горы после Кавказской войны 19 века, приезжают воевать в Чечню спустя полтора века. Потомки русских эмигрантов, оставивших Россию после революции, стремятся работать в России, быть связанными с ней.

Отношения к территории государства это священное пространство не имеет почти никакого; можно сказать, что государство — это формально закреплённый политический статус национальной земли, и не более того. Их совпадение в известном смысле произвольно и случайно, государственные границы, не имеющие под собой никакой духовной причинности, нередко рассекают плоть нации по живому, отдавая её части в чужое пользование или пытаясь искусственным образом вживить в её тело инородные земли, лишая их население возможности создать свой Мир и найти его центр — найти в этом мире себя, обрести своё предназначение, узнать свой образ в вечности, постичь высшие законы жизни и соответственно им установить собственный закон, непреложный закон совести, ясные каноны мышления. Именно поэтому дух любого народа стремится обрести свою плоть на земле, и границы начинают меняться. Народы, как и человек, стремятся к полноте обладания своим Домом.

3. Вечное, священное время

На протяжении всей своей истории человечество посредством откровения, эзотерического опыта и духовного творчества открывало в себе и для себя мифологические прообразы, нуминозные архетипы, по которым существуют, движутся и взаимодействуют все миры: духовный, психический, природный, человеческий и предметный. Человек, как целостная сущность, есть не только продукт, но подобие вселенского миропорядка; в своей сублимированной форме он — микрокосм, совершенный и гармоничный, как всё божественное творчество. Поэтому те исходные, непрестанно совершаемые в вечности, повторяемые на всех уровнях и во всех сферах бытия нуминозные первообразы, мотивы, по которым живёт Вселенная, есть и в человеке, в бессознательной глубине его душевного существа. Открывая эти первообразы для себя, освещая их своим сознанием, человек, стремясь к богоподобности, к гармонии с божественным миром, претворяет их в жизнь через свою собственную судьбу и запечатлевает в своей человеческой памяти в виде мифов, религиозных сюжетов, культовых и культурных образов, национальных праздников. Религиозная мифология и национальные праздники поэтому — это совокупность преобразованного мудростью поколений непосредственного нуминозного опыта и хранителем этой совокупности, разделённой на множество частей, может быть только этнос, объединяющий эти части.

Издревле человечество существовало по законам этого «иного» мира, всё тысячелетиями накопленное культурное, научное, религиозное и историческое наследие — это бесценное хранилище того, что Элиаде называет нуминозным опытом, сокровищница интегрированных в постижимую действительность иерофаний, или, если угодно, актуализированных в той или иной форме архетипов. Сама по себе эта абсолютная реальность непостижима, она доступна познанию в виде символов и мифов, отражающих круговорот прообразов человеческой судьбы, непреходящих и непреложных, потому как имеющих своим прообразом, соответственно, саму Вселенную. Национальные мифы, традиции и праздники — это аллегорическая летопись мироздания, тысячелетиями собираемая, лучше сказать, воссоздаваемая нашими предками система иероглифов духовной истории человечества, небесная карта человеческой судьбы, по которой посвящённые в тайну метафорического значения этих символов люди могут изучать духовную подноготную земного мира, постичь его источник, смысл и конечную цель, а главное, понять своё место в этом сакральном процессе, найти свой свыше предначертанный путь, получить возможность исполнить своё предназначение и таким образом достичь гармонии и с дольним миром и с духовным макрокосмом. Этому обобщённому познанию способствует соблюдение священного мифологического времени, круговорот повторяющегося вневременного настоящего. Поясню.

Всё абсолютное, первоначальное, ноуменальное, существующее как таковое и само по себе, вне человеческого сознания, непознаваемо, не может быть предметом изучения и вообще быть отнесено к действительности, однако это бытие не только присутствует, но и проявляет себя в видимой реальности, оно намекает на себя, и знание, лучше сказать догадка о нём, наличествует в каждом из нас как непостижимое и неотъемлемое, хотя и далеко не всегда ясно осознаваемое ощущение причастности к чему-то высшему, одновременно исходному и конечному, то есть бесконечному, причастности Началу времён и, соответственно, их непостижимому Исходу, обладание какими-то возможностями, которые всегда превосходят наши способности, рождая благодатную неудовлетворённость настоящим и тем самым побуждая стремиться к совершенствованию в будущем, к самопознанию, самостановлению и созиданию.

Особого внимания, несомненно, требует христианский пример воплощения идеи священного времени, его внешнее и догматическое оформление, ибо это есть основа культа, на котором мы можем проследить общие принципы реализации сакральной связи с духовными мирами. В ортодоксальной догматике христианства можно найти глубокие символы «вневременного настоящего». И прежде всего это касается священного смысла «праздничного времени», ибо религиозные праздники — один из основных и лучших примеров сакрализации времени.

Элиаде объясняет: «Для христианина священный календарь бесконечно воспроизводит одни и те же события из жизни Христа, но они разворачивались в Истории, это уже не события, происходившие у истока времен, во «Время начала», с тем лишь небольшим отличием, что для христианина Время началось заново с рождением Христа».

В христианстве священное время представлено, прежде всего, в самой идее Божественной Литургии, в этом обрядовом фундаменте христианской церкви. Каждое Воскресение заново воскресает Христос, каждое Рождество он родится. Каждый год он рождается, распинается, воскресает, и каждый раз — это всегда один и тот же и первый раз. В этом и есть суть праздника как воплощения образа священного времени и символа вечных божественных прецедентов. И в этом же заключается суть основного закона человеческой жизни как претворения, воплощения этого образа в жизнь, как празднования установленных свыше священнодействий, суть человеческой жизни как праздника, с его скорбью и радостью, как мифа, уже существующего во всей своей полноте, имеющего начало и известный конец, потому как однажды уже совершившегося как бы впервые, но всякий раз воспроизводимого заново, со всей неповторимостью, уникальностью отдельной человеческой жизни. Мы как будто предчувствуем, знаем заранее его исход, но каждому моменту, каждому этапу праздника отдаём дань настоящего, последовательно разворачивая праздничное священнодействие своей земной и одновременно небесной жизни.

Эта же самая идея священного времени выражена в следующем постулате христианства: «человек, совершающий грех, всякий раз распинает Христа. И по неизреченному человеколюбию Господа снова сподобляется рождения, или возрождения, Христа в своей душе через покаяние». Это символическое значение образа Распятия, как и символическое значение таинства крещения, то есть Рождения Христа в сердце человека, и его Воскрешение посредством раскаяния, всё это выражает самую суть подхода к священному времени, настоящей, истинной вневременной философии, идеи мифического вневременного настоящего, на которой и благодаря которой держится вся христианская картина мироздания, ибо корни этой идеи уходят далеко вглубь бездонной истории человечества, в ту мифическую глубину, где берут начало все нуминозные, истинные идеи, образы духа.

Но христианство — это лишь одна и далеко не первая из множества интерпретаций идеи священного времени, лишь только одна из форм её толкования отдельно взятой религией. Священное время — это закон вселенского бытия, ипостась нуминозной субстанции жизни. И ярче и сильнее всего этот закон проявляется в жизни нации, потому как является, собственно, одной из основ её существования.

Национальная мифология и национальные праздники — это и есть осуществление, живое воплощение закона священного времени, закона вечного возвращения, того принципа мифологических прецедентов, посредством которого взаимосвязаны духовная и мирская реальности и потому становится возможным достижение главной цели человеческого бытия — духовного самостановления. Воспроизводя, всякий раз воскрешая духовное наследие предков, мифологическое достояние нации, праздники и традиции не только сохраняют его в национальной памяти, но и, всегда держа доступ к нему открытым, открывают всякому представителю нации путь к духовному становлению. Через национальные праздники и традиции осуществляется само священнодействие жизни, взаимодействие неба и земли. Празднуя какое-либо событие на земле, человек не только приобщается к космогоническому процессу, он творит его, ибо тем самым оживляет, наполняет жизнью звездный, идеальный, исходный, истинный образ этого события на небе. Он становится соучастником и одновременно творцом этих исходных, предвечных божественных актов, которым уподоблен весь мир.

Мифы и ежегодные праздники оживляют духи божеств и героев, возвращая их реальность, одухотворяют жизнь человека, воскрешают божественные действа и тем самым обеспечивают их вечное настоящее бытие в плоти и крови человеческой жизни. Национальные праздники, традиции воспроизводят мифологические и религиозные образы, идеальные архетипические образцы, хранящиеся в душе нации, которые в свою очередь цитируют божественные космогонические действа, воспроизводят священную реальность. Поэтому человек, участвуя в национальных праздниках и следуя национальным традициям, сам уподобляется богам и сподобляется их демиургической энергии, он переносится к сакральным Началам времён, наполняется глубинным мифологическим знанием, научающим его, как некогда боги творили Космос, творить свой Мир, своё будущее и свою судьбу. Так, через память о прошлом рождается будущее, так живёт священное, вечное настоящее.

Народный месяцеслов поэтому можно назвать некоей духовной летописью нации, картой национального космогонического и нуминозного мира. И в этом смысле удивительно любопытен русский церковно-народный месяцеслов и, прежде всего, факт хронологического совпадения в нём христианских церковных праздников и дней памяти православных святых с исконными древнерусскими языческими праздниками. Едва ли можно считать чистой случайностью столь частые примеры совпадения христианских церковных праздников, причём главных из них, с календарём древнеславянского языческого культа.

Просто так, ни с того ни с сего ни один праздник не может быть ни установлен на пустом месте, из ничего, ни забыт в одно мгновение и бесследно. Такие действия не в человеческих силах и не во власти человека. Однако человек вполне способен определять духовный смысл того или иного мифологического образа времени, манипулируя названиями и значением праздников, искусственно привязывая их к какому-либо историческому событию, наделяя их определённым идеологическим содержанием. Праздник — это образ священного времени, земная жизнь некоего небесного события, но какого именно — зависит от человека.

Народу уже трудно представить себе, что святочные дни между Рождеством и Крещением Христа никак не связаны ни с Рождеством, ни с Крещением, что народное поверье о разгуле в это время нечистых сил, о возвращении душ усопших не имеет никакого отношения к евангельским событиям. Святочный период, пограничный между старым и новым годом, совпал с Колядой, древнерусским обычаем отмечать зимний солнцеворот. Но это, конечно, следует назвать не совпадением, а делом вполне естественным, потому что традиция в день зимнего солнцестояния отмечать рождение умирающего и воскресающего бога восходит к своему звёздному прообразу и потому неизменна во все времена и во всех религиях: так было с Осирисом в Древнем Египте, Дионисом в Древней Греции, Митрой в Персии. Рождение этих богов ассоциировалось с началом поворота природы к весне. Следовательно, суть, временная веха праздника, осталась неизменна, ибо установлена свыше, а не человеком. Христианство же в данном случае поменяло форму. Но не только. Меняя форму праздника, человек меняет и его духовный смысл, что не может пройти бесследно ни здесь, на земле, ни в сферах небесных. То же самое произошло и с днем летнего солнцеворота — праздником Ивана Купалы. Связь во времени и в образе омовения водой осталась, но значение, содержание праздника изменилось. Встреча весны — древнерусская Масленица, якобы подготавливающая христианина к испытанию Великим постом, в народной традиции тоже видоизменилась в очень странное праздненство, доморощенную смесь из блинов и Прощённого Воскресения.

Так наложение православием своих церковных праздников на мифологический календарь язычества привело к полному смешению понятий. Оно, с одной стороны, стёрло из памяти нации настоящие языческие образы, их исконный облик, истинное значение и смысл. От этих священных образов до нас дошли лишь скудные и смутные отрывки, искажённые, лубочные картинки, по которым сегодня некоторые энтузиасты, этнографы, фантасты и просто любители пытаются нарисовать яркий, мишурный, костюмированный образ славянского язычества. Их начинания небезосновательны и похвальны, но рисуемая ими картинка останется плоской, их фольклор останется самодеятельностью, покуда в них нет нуминозной силы, ибо возрождать нужно не элементы народного костюма, а божественный дух, собирать нужно не черепки от сосуда, а разлитую влагу, священную духовную воду. С другой стороны, календарное смешение с исконными языческими верованиями не прошло бесследно и для православия, придав его церковным праздникам во многом языческий, но, к сожалению, не национальный, а именно народный, лучше даже сказать простонародный облик. Результатом такого смешения понятий стали довольно нелепые образы полу-Купал, полу-Предтеч, непонятно как, но связанных с водой, купанием, течением, крещением и прочие аномалии национальной памяти. Естественно, что такие манипуляции и трансформации в календаре, языке и сознании людей имели самые прямые и неприятные последствия для духовного состояния нации, опустошив, перемешав и перепутав веками установленную по небесному образу и подобию внутреннюю гармонию нации, прервав её связь со своим духовным началом, произведя в её душе сумятицу и неопределённость. Мирское одномерное время — это лишь земной образ вечности, и все происходящие в нём изменения и перипетии отражаются в вечности. Его вехи и этапы, календарь и праздники — это тоже отражение вечных, вневременных прообразов, событий духовного мира. Установление праздников — это, в сущности, прерогатива богов, ибо праздник — это сотворение новой, беспрецедентной формы жизни, нового нуминозного прообраза, нового мифа. Воспроизведение, освещение или забвение этих праздников — поистине религиозный акт, поскольку празднуя, мы наделяем жизнью определённую духовную силу, определённый образ бытия, взываем к определённым нуминозным силам.

Одним из лучших примеров махинаций с духовным значением праздников, как образов священного времени, является советская эпоха. Вообще, как уже, наверное, видно из всех наших прежних рассуждений, можно сказать, что грандиозная советская химера была построена большевиками на удивление духовно грамотно, как будто со знанием всех основных мистических и магических орудий манипуляции духовными силами. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, поскольку вероятность того, что стоявшие у её истоков люди были сведущи в мистической премудрости и причастны тем или иным эзотерическим практикам, вовсе не относится к области фантастики. Столь грамотные действия большевиков по изменению самих основ духовного содержания и душевного состояния нации, по извращению не столько политических или экономических, сколько именно священных её оснований: языка, мифологии, священного времени и пространства, не могло быть простой случайностью или следствием хорошей интуиции. Действительно, советский календарь с его праздниками — это блестящий пример манипулирования священным временем и духовным состоянием людей, пример влияния на положение и соотношение нуминозных сил в духовном пространстве. Одна из самых ярких тому иллюстраций — праздник 1 мая. Сама по себе эта дата имеет огромное магическое значение, о котором знали ещё друиды, отмечавшие в этот день праздник жизни и плодородия Бэлтайн. Позднее, в борьбе католической церкви с языческими анахронизмами, католическая церковь приурочила к кельтскому обряду день святой монахини ордена бенедиктинцев, и безобидные, в сущности, костры и пляски приобрели в народном сознании сатанинское значение, как и вся ночь на 1 мая, названная по имени святой Вальпургии. Но всем этим ещё далеко не исчерпывается праздничная история этой мистической даты, и то, что с подачи Второго Интернационала советские люди отмечали в этот день международную солидарность трудящихся, празднуя смерть нескольких взбунтовавшихся чикагских рабочих, тоже не случайное совпадение. Кроме того, именно в этот мистический день был основан орден Иллюминатов, членство в котором приписывают Карлу Марксу. Показателен был и способ отправления этого праздника в советские времена. Большевики призывали праздновать Первое Мая путем забастовки, отдавая свой первомайский заработок в кассу партии и профессиональных союзов в качестве своеобразной жертвы коммунистическим богам.

Праздники, как и мифологические образы, являются сознательной интерпретацией извечных бессознательных архетипов, предвечных божественных актов, символической формой для нуминозного духовного содержания. Следуя этим формам, воспроизводя их в своей жизни, человек приобщается к их священному содержанию, одухотворяя своё бытие, придавая ему определённое духовное значение. Нельзя не процитировать здесь слова Манна: «Жизнь и событие, не заверенное высшей реальностью, не основанное на священном прообразе и не опирающееся на него, не отражающееся ни в каких небесных делах и не узнающее себя в них, вообще не жизнь и не событие». Удивительно похожим отголоском подобной мысли звучат и слова Элиаде: «То, что делают люди по собственному разумению, без обращения к мифической модели, относится к сфере мирского, а это — деятельность пустая, иллюзорная и, в конечном итоге, нереальная». Праздник является формой жизни священного времени, самим воплощением вневременного настоящего, осуществлением духовной жизни по божественным прообразам. Праздник — это символ одновременности божественной и человеческой истории, символ единства человека и Бога, символ возможности уподобления одного другому и образ заложенной в человеке божественной, демиургической, космогонической природы Творца. Повторенье в празднике — это уничтожение разницы между «было» и «есть», разницы между верхом и низом. Это — священность всегда настоящего времени и мистической целостности полноценного бытия.

Праздник возрождает минувшее. Но не в смысле дани памяти, а в онтологическом смысле вечного сотворения жизни. Ибо, как превосходно сформулировал эту мысль Манн, «минувшее есть, есть всегда, хотя народ и пользуется словом «было». Так говорит миф, а миф только одежда тайны, но торжественный ее наряд — это праздник, который, повторяясь, расширяет значения грамматических времен и делает для народа сегодняшним и былое, и будущее». И далее: «праздник — это уничтожение времени в тайне взаимозаменяемости предания и пророчества, которое придает слову «некогда» двойное значение прошлого и будущего, и тем самым заряжает это слово потенцией настоящего». Действительно, не существует праздников, не основанных на том или ином небесном прототипе, беспочвенные, искусственные праздники. В каждом празднике люди воспроизводят не вымышленные события, а события мифологические, имеющие свой звёздный, запечатлённый в небесных сферах прообраз. И это справедливо как в отношении национальных, религиозных и государственных праздников, так и в отношении частных праздников и памятных дат, таких как День Рождения, День Свадьбы или поминки. Почему каждый год человек отмечает своё рождение и что это значит? Имеет ли какое-либо значение то, что раньше день рождения был, как правило, приурочен ко дню памяти святого, именем которого назван человек? Конечно, люди, отмечая дни рождения, украшая торт свечами и даря подарки не задумываются о том, зачем и почему они совершают эти действия. Так принято, таков обычай. Я же скажу больше: вполне определённое духовное значение имеют не только эти, традиционные частные праздники, но и всякий раз, когда мы отмечаем некогда случившееся с нами событие, какую-то судьбоносную встречу или иное происшествие, которому мы придаём большое значение в своей жизни. Каждое такое событие имеет свою нуминозную энергетику, своё духовное содержание и значение. Воспроизводя его, отмечая в памяти или в каких-то ритуальных действиях, мы оживляем, воскрешаем, заново наделяем эту духовную силу и это духовное значение потенцией настоящего. Так мы устанавливаем связь с некими конкретными силами и смыслами духовной реальности и формируем свою духовную сущность, творим свой собственный духовный мир, безусловно влияя и на всеобщее духовное пространство, поскольку духовное не имеет границ и не знает пределов.

То же самое относится и к истории, также исполненной нуминозных символов и иерофаний, ибо ход истории — это развертывание во времени вечного, настоящего мифического события. Так, например, описанный в Торе исход евреев из Египта символизирует выход человека из низменного, животного существования, называемого «Египет», в возвышенные, духовные сферы, в «Землю Израиля». Миф повествует историю божественных актов, запечатлевает её в памяти нации как вневременный и безусловный символ, тогда как земная история человечества всякий раз одушевляет, заново претворяет этот символ в жизнь. Таким образом, ход истории имеет свои духовные корни и потаённый, священный смысл, и всякое историческое событие, исторический образ, обладает своим космогоническим прототипом, имевшим место в мифическом, неведомом Начале, у истоков всякого времени, когда всё, сотворясь, совершалось впервые. Со временем и при определённых условиях историческое событие или личность сливается со своим архетипическим прообразом и само мифологизируется, становится мифом, наполняется нуминозным, священным смыслом, переходит в сферу вечных идей, непрестанно оживающих во всё новых человеческих судьбах, побуждая их уподобляться себе за счёт своей нуминозной притягательной силы. Легендарные личности, народные предания, житие святых — всё это некогда плоть и кровь, перешедшая в сферу духа, ставшая мифом и образцом для подражания.

Такова суть формулы мифического вневременного настоящего, принципа вечного возвращения, раскрывающего тайну, к которой с разных сторон в разные времена приходили религия и наука, философия и психология, логика и мистика. И эта формула священного времени непосредственно связана с основным законом человеческого бытия, сформулированного в известной фразе: «Источник всех данностей находится в нас самих». Все знают легендарное изречение из книги Екклесиаста: «Что было, то и будет: и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Часто люди поверхностные ошибочно трактуют его в пессимистическом духе, как выражение смирения с безысходностью бытия. Такое понимание в корне неверно. Эта фраза — не лозунг пессимизма, но глубокое знание высших законов бытия, «ибо мы идём, как писал более двух тысячелетий спустя Томас Манн, по стопам предшественников, и вся жизнь состоит в заполнении действительностью мифических форм». О том же за пять веков до нашей эры писал и древнегреческий поэт Пиндар: «На небе знать — то же, что видеть, на земле знать — то же, что вспоминать». Удивительным, но вместе с тем вполне естественным образом древняя эзотерическая мудрость, античная философская мысль и современная наука сошлись здесь в единой точке, в центральной, отправной и одновременно конечной точке всей совокупности человеческих знаний о себе, о мире и о Боге. Научное объяснение эта истина получила из рук Юнга и звучит оно следующим образом: «Архетип есть своего рода готовность снова и снова репродуцировать те же самые или сходные мифические представления». В общем и целом всякая жизнь, по крайней мере таковая с достаточной степенью развития рефлексии и дифференциации, является восстановлением некого мифологического прообраза, новой жизнью во времени и пространстве извечных вневременных символов. Плотью и кровью священного, одушевлением духовного идеала такая цитирующая жизнь бывает редко, но всегда она повторяет некий универсальный вневременный прототип, наново осуществляет извечно бывшее. И любой праздник, каждая отмечаемая нами памятная дата — это способ осуществления этого мистического и священного закона вечного возвращения, закона мифического вневременного настоящего.

Для каждой отдельной личности её самостановление и духовное развитие, приобщение к божественному, осмысленное и исполненное значением бытие возможно только на основе её национальной принадлежности, только с помощью мифологического, религиозного и культурного достояния предков, иными словами, только внутри души нации и только за счёт национального духа. Само собою разумеется, что нация должна это достояние благоговейно сохранять и чтить, ибо её мифология, её обряды и праздники — это её связь со своей духовной родиной, со своим нуминозным прообразом. Отмечая и воспроизводя те или иные праздничные события, нация формирует своё духовное пространство, она творит свою небесную судьбу.

Если судьба человека — внешний облик внутренней жизни его души, точно также ход истории и календарь нации — это внешняя сторона душевных и духовных процессов, проходящих в глубине её естества и обусловленных факторами нуминозной природы, уходящих корнями в духовную реальность и её священные, нам неведомые, одному богу известные законы. Поэтому истинные причины как всякого праздника, так и исторического события следует искать в душевных и духовных глубинах. Здесь мы уже писали о двойственной природе любого аспекта бытия, в том числе времени и истории. Людям несведущим и духовно невежественным ведома только поверхностная, предметная сторона бытия, за которой скрыта от них абсолютная реальность духовного мира, которую можно только угадывать по контуру мирских событий и явлений, повторяющих собою свои священные прототипы, ненавязчиво намекающие на себя через посредство этих видимых явлений, настоящей причиной которых они являются. Если нация воплощает некую мысль, идею Бога, то её календарь и история — эволюция во времени и пространстве этого замысла. Эту истину превосходно сформулировал Николай Бердяев, сказав: «Русь — не то, что о ней думают во времени, а то, что о ней Бог думает в вечности». Развиваясь согласно Божьей воле, по предначертанному свыше пути, с ясным представлением о своём значении, о сакральном смысле прошедшего, происходящего и грядущего, нация процветает в гармонии с небом и землёю, духом и природой, в осмысленной полноте своего бытия, с благоговением к своему прошлому, с мудростью и терпением в настоящем, с верой в будущее.

Подводя итог сказанному в этой главе, я ещё раз хочу подчеркнуть, что обозначение священного времени, нахождение тех главных точек вневременного пространства, на которые опирается связь нации со своей исходной, духовной силой, есть путь обретения этой силы в мире материальном. Существуя в своём священном времени, воспроизводя его в своей реальности, то есть, делая священное время актуальным, нация подпитывается духовной энергией этнической нуминозной силы, усиленной поддержкой череды поколений предков. В то же время отказ от священного времени погружает народ, с одной стороны, в хаос безвременья, с другой, приводит к поглощению его сил бездной хаоса.

4. Священный язык

Духовное бытие нации имеет три священные ипостаси. В этой священной триаде сконцентрирован неисчерпаемый нуминозный потенциал, колоссальная мистическая энергия нации, из неё произрастает самый корень национального духа, той нуминозной энергии, которая питает и одухотворяет все прочие формы и аспекты существования нации. О двух из таких ипостасей, о священном пространстве и священном времени, уже было сказано. Третья нуминозная атрибуция национальной сущности — это родной язык. Священность языка, священность слова имеет троякую природу — космогоническую энергию, то есть демиургическую силу сотворения, нуминозную энергию собственно бытия, и коммуникативную, герметическую силу взаимосвязи, общения природы, человека и Бога.

С древнейших времён язык отождествлялся с мирозданием, а его зарождение — с космогоническим актом и с сотворением первочеловека. Вселенную, мир, само бытие древние мыслители и мистики представляли как некий сакральный, герметический, божественный язык, на котором беспрестанно пишется жизнь. В древнеиндийской ведийской мифологии установление имен приравнено к акту творения, поэтому в Ригведе «Господин речи» — одно из определений Вашвакармана, божественного творца вселенной, который также является вдохновителем священной поэзии и покровителем искусства красноречия. Согласно библейской традиции, Бог сотворил мир Словом. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Само слово есть акт, акт творения. Каббалистическое учение гласит, что изначально Тора была написана как одно неразрывное слово, а затем это единое слово было разделено на слова, слова — на буквы. Сама эта мысль имеет прообразом не что иное, как космогонический процесс сотворения мира. Согласно Каббале, система мистических кодов, бесконечные зависимости и сочетания буквенных знаков отражают соотношение Творца и человека. При этом огромный магический смысл имеет не только сам буквенный знак, даже не только наклон буквы, но и душевное состояние читающего на данный момент. На этом закодированном сакральном языке изложена вся информация, исходящая от Бога к человеку. Каждый знак — это божественный сигнал. Отсюда происходит поистине священное отношение евреев к ивриту не только как языку, на котором к человеку обращается Бог, но и как к языку, которым Бог создал вселенную, бытие и человека. Согласно учению хасидов, в Торе зашифровано неизречённое тайное Имя Бога. То есть, то самое изначально неразрывное Слово Торы есть и само мироздание, и сам Бог.

Наивысшую форму, наиболее яркий пример не просто благоговейного отношения к слову, а мистически-религиозного отношения к нему как к онтологическому и демиургическому источнику жизни и как к символу духовного бытия, духовной силы, являет, безусловно, христианство. Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Так начинается Евангелие от Иоанна. Так, согласно христианской герменевтике, начинается жизнь. Так начиналось всё. Слово было вначале у Бога. Всё через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь. Эти простые апостольские слова лучше любой витиеватой поэзии или наукообразного определения выражают священный смысл языка, сакральную, онтологическую, космогоническую и магическую природу Слова. Последняя, то есть магия слова, заключена, прежде всего, в сущности слова как связующего канала между Богом и человеком, связующего звена между миром духовным и земным.

При этом любопытно, что священность языка как средства общения между человеком и Богом относится именно к содержательному, смысловому плану слова, а не к его форме и звучанию. Язык как форма откровения, а не выражения, богооткровенная природа языка — вот его главное свойство, которое в религиозной традиции представлено в мотиве косноязычия или безграмотности пророков. Так, по библейскому приданию, Моисей был косноязычен. По учению ислама — религии книги, первое слово, которым небесный ангел предварил откровение Божие пророку Мухаммаду, было «читай», хотя сам пророк при этом не был обучен грамоте и запоминал откровение на слух.

Сравнение мироздания и бытия с вечно пишущейся книгой, столь популярное в мистической традиции, также происходит из идеи онтологической сущности языка — не только слов, но и буквенных знаков. Есть сведения о том, что древним ясновидцам в мистическом экстазе открывалась шарообразная зала с огромной круглой книгой, корешок которой проходит по стенам. Эта сферическая книга есть Бог. Как писал один французский мистик, «мы — строки, или слова, или буквы магической книги, и эта вечно пишущаяся книга — единственное, что есть в мире, вернее, она и есть мир».

Древнейшие тексты на символическом языке мифов повествуют о тайне возникновения языка как о сотворении мира. И это повествование полностью соответствует представлениям психологии о структуре человеческой души, о психологической архитектонике человека, о бессознательных и сознательных сферах человеческого существа. В основе языка положены некие первичные, Богом данные образы, соответствующие архетипическим прообразам бессознательного. В этом смысле язык — это свыше установленная данность, открывшаяся человеку, как и любое другое проявление духовной реальности, в откровении, непосредственно от Бога. Священные слова своими корнями уходят в духовный мир, к первообразам. И из этой священной корневой системы произрастает всё остальное языковое древо. Дальнейший процесс развития языка происходит по воле человека, но, как и всё вообще, не без участия богов. Всё равно акт называния, наделения вещи именем имел и имеет священное, судьбоносное, мистическое значение. Этот священный смысл выражен в древней формуле: «назвать значит познать». Название, имя вещи несёт в себе её духовное содержание, её судьбу. Поэтому создателями слов, согласно древним учениям, всегда выступали либо жрецы, либо первые мудрецы, святые и основатели народов, то есть люди, непосредственно причастные духовному пространству, люди, которым был открыт доступ в сакральную реальность бытия. В книге Бытия вслед за сотворением мира посредством Слова происходит священный процесс называния, который Бог доверил Адаму. «И назвал Бог свет днём, а тьму ночью». Так, в I главе Бытия Бог даёт названия самым главным основаниям жизни — свету и тьме, небу, земле и воде. Назвать все остальные сущности Бог поручает Первочеловеку, «чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей». Подобную же картину представляют древнеиндийские Веды, в которых законодателем слов является Бог. Он устанавливает имена и названия, но не всех вещей, а только подчинённых ему богов. Названия же вещам дают уже люди, но с помощью бога — покровителя красноречия и поэзии. Об этом же повествует и древнеиранская священная книга Авеста: «И их же древние люди гор имена установили». Мусульманская традиция также приписывает акт установления имён вещей Адаму. В текстах Ригведы, у Эсхила, у Пифагора встречается сложное слово со значением «установитель имен» — ономатет (греч. Onomatothйtes). Это слово или выражение происходит из древнейшего индоевропейского мифа о «создателе речи», полубоге, основателе народа, герое, который добыл у богов или сотворил тот или иной атрибут языка, культуру речи, письменность, искусство поэзии, красноречия. Древнейшее религиозное и мифологическое знание о демиургической силе слова, представление о том, что дать имя — значит создать, сделать сам предмет, лингвисты связывают с историей индоевропейского корня dhe— в славянских языках. Именно этот корень входил в состав греческого слова со значением «установитель имен» (греч. соответствие thйtes), означавшее одновременно и установление имени и создание предмета. В праславянском языке ему соответствовал корень de-. Ранее во всех славянских языках глагол с этим корнем и его производные обладали двумя значениями — и «делать», и «говорить». Такая семантическая двойственность до сих пор сохраняется в чешском, словенском, верхне- и нижнелужицком языках (ср. словенск. dejati«делать», «говорить», «класть, ставить»).

Иными словами, начало языка следует искать там же, откуда берёт своё начало само бытие. Слово — это и есть сущность бытия, форма жизни. Природа Слова — это природа Бога. Назвать, значит создать и познать. Потому акт называния и процесс словообразования можно уподобить сотворению философского камня. Примечательно при этом, что lapis philosophorum, который искали алхимики, в спагерической символике отождествлялся не только с Первочеловеком, Адамом, Христом, но и с Меркурием, символом посредничества между богами и человеком, символом гармонии горнего и дольнего миров, восстановленной целостности Верха и Низа, символе миротворца, «примиряющего врагов или элементы» в единстве совершенства и полноты. Все эти образы — совокупный символ истинной тайной субстанции, Святого Духа. «Ибо только дух проникает во все вещи, даже в самые твердые тела» (Tabula smaragdina).

Есть первосвященные слова, сакральный смысл которых имеет космогоническую силу созидания, демиургическую силу творения, онтологическую энергию начала и эсхатологическую энергию конца. Эти слова принадлежат Богу, ими Он создал мир, они составляют тот божественный язык, на котором Бог мыслит самоё себя. Духовные, идеальные прообразы этих слов есть Святая Святых нуминозного пространства — первообразы самого духовного бытия. Эти слова известны только Богу и тому, кому Бог захочет открыть. Их знание — это знание неизречённой тайны непостижимого божественного существа, уподобляющее Богу. Потому эти слова непостижимы, и поэтому, в свою очередь, сущность, свойства и атрибуты Бога, Его милость и любовь остаётся для человека неизречёнными. Такие первосвященные слова — это слова беззвучного языка, того, что св. Григорий Палама называл «священнобезмолвием». Помимо этих первосвященных слов божественного языка, есть слова священные, священный язык, на котором Бог общается с человеком и который дан человеку свыше для общения с Богом. Слова этого языка имеют нуминозную, магическую силу, силу заклинания и молитвы. На этом языке природа обращается к человеку, а человек обращается к Богу. Не случайно в скандинавской мифологии, в русских сказках и даже в Коране знание языка природы, называемого иногда языком птиц, — это знак особой мудрости или колдовства. Но ещё любопытнее в этом случае китайское предание о том, что в одном средневековом монастыре, когда наставник уже приготовился к проповеди, запела птица. Наставник и монахи хранили молчание. Когда птица улетела, наставник сказал: «Проповедь окончена».

Прообразы священных слов национального языка образуют духовный мир, идеальный прообраз видимой вселенной, сами же слова связывают эти миры в единое взаимозависимое целое духа, тела и души, бога, животного и человека. Образно говоря, первосвященное слово — это то самое тайное, сотое имя Бога, его Абсолютное Имя, о котором говорит иудейское мистическое учение хасидов.

Более того, язык как мировосприятие не просто представляет мир и бытие в сознании человека, структурирует его, систематизирует и оформляет. С одной стороны, семантические поля слов, их границы выделяют объекты, вычленяют их из безымянной массы неопределённости. Существование объектов, действий, свойств, качеств и процессов возможно только благодаря существованию понятий о таковых. Деля мир на понятия, язык формируют его. С другой стороны, язык, сам будучи системой, представляет мир не как хаос отрывочных восприятий и реакций, а как стройную логическую систему, он формирует и гармонизирует, осмысляет мир.

Система языка — это его лексическое содержание, семантика, грамматические и синтаксические правила. И если лексика отражает образную сторону мышления, то есть содержание мировосприятия, то правила грамматики отражают способы и формы восприятия мира человеком. И огромная разница в грамматике различных языков даёт представление о разнице этих способов и форм. То есть, мы воспринимаем не только разное, но и по-разному.

Специфику национального восприятия мира изучает специальная языковедческая наука — этногерменевтика. Исследуя этническую специфику различных языковых картин мира, специалисты в этой области не только утверждают, что различие языков, их грамматических и лексических, графических и семантических форм напрямую зависит от различия в менталитете, но сам менталитет считают «миросозерцанием в категориях и формах родного языка, соединяющим интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера». Язык, как считают филологи, «воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы».

Сама возможность языка основана на принципе замещения объекта знаком. Этот принцип замещения состоит из трёх частей: форма слова, его смысл и обозначаемый им предмет, иначе говоря: означающее, означаемое и обозначаемое, которые составляют триединство семантического знака. (Но в действительности этот принцип иногда превращается из замещения в принцип подмены, подмены понятий, о чём ниже). Таким образом, язык как форма человеческого сознания связывает божественное и мирское пространства. И слово есть символ этой связи.

Мир земной есть отражение мира небесного, божественного. Всё, что есть внизу, есть наверху; всё, что совершается на небе, повторяется и на земле, и всё, что совершается на земле, отражается на небе. Язык, слово в данном случае выступает как посредник, как связующее звено между этими полюсами. Не случайно Каббала, в которой тоже есть эти слова — слова из Зогара о том, что «миропорядок внизу — зеркало миропорядка горнего», не случайно она с таким священным, полным богооткровенного знания пиететом относиться к каждой букве своего сакрального языка. Неверное имя искажает идеальный прообраз вещи, извращает духовную связь между вещью и её небесным прототипом. Тем самым оно искажает и реальность, вносит в неё хаос, блокирует взаимосвязь мирского и духовного пространств, препятствует осуществлению истинного замысла, ибо в имени закодирован смысл и божественное предназначение той или иной вещи.

Но лингвисты и логики поняли принцип замещения по-своему, то есть формально. Да, они уловили главную опасность, которой чревато злонамеренное или просто бездумное, невежественное претворение этого принципа в жизнь, они осознали основную болезнь эпохи — подмену понятий, влекущую за собой искажение внешней реальности и хаос, сумбур во внутреннем мире человека, в его душе и сознании. Но они упустили самую суть этой замены, духовную и связующую, священную функцию слова. Потому и лекарство, которое они предложили человеку для излечения от душевного смятения и нетвёрдости мыслей, оказалось пустышкой. В структурном основании всякого языка — в принципе замещения объекта знаком, философы и логики нашли для себя источник всех вопросов и заблуждений человечества и поставили себе целью очистить мышление человека, очистив человеческий язык.

Мысль об изобретении универсального, единого, строго подчинённого логике формального языка давно преследовала человека. Однако все попытки его создать заканчивались неудачей. Причина тому вовсе не в логическом несовершенстве положенных в их основу идей, не в математических или формальных погрешностях, а в искусственности, в рукотворности и потому безжизненности того, что должно быть дано свыше. Язык — это живая, одухотворённая сущность, жизнь и дух которой происходит из высших, нуминозных сфер, от Бога. Поэтому все усилия создать подобный ему искусственный эрзац всегда останутся безрезультатны, их плод всегда будет мертворождённым, потому что для его жизни в него необходимо вдохнуть дух, священное, мистическое, непостижимое начало жизни.

Истории известны десятки подобных попыток. Первой был волапюк, далее появились интерлингва, новиаль, окциденталь, логлан, ложбан, латино-синефлексионе, глоса и интерглоса, уропи и унитарио и многие другие. Но все эти любопытные филологические изыскания остались законсервированными экспонатами в архивах музея человеческой истории. Самый известный из этих мертворождённых языков — эсперанто, вряд ли может быть назван даже популярным, не то, что употребительным. То есть, собственно языком не является ни одна из этих синтетических знаковых систем. Их создатели безукоризненно исполнили формальную и логическую задачи, но не смогли дать своим творениям главного — жизни, то есть наделить их духом. А дух языка — это его национальное начало. Только теоретически язык является знаковой системой, в действительности же язык — это национальное духовное пространство, это — исполненная национальной нуминозной энергии ипостась духовного бытия нации. И в этом смысле совершенно верны слова Витгенштейна: «границы моего языка означают границы моего мира». Упустив из виду самую суть существования языка, его священное, духовное, богооткровенное происхождение и значение, учёные бились над заведомо обречённой задачей — они намеревались вырастить дерево, не посадив зерно, а сконструировав строительные леса. Они пытались построить живое дерево. Не удивительно, что их попытки закончились неудачей. Во всех древних религиях, мистических учениях и мифологиях, в которых сотворение человека, самой жизни, образно передано через миф о вылеплении первочеловека из глины, из песка или из иных элементов, всегда кульминацией, зерном, основой этого сакрального творческого акта являлось наделение нового творения духом, вдохновение в него непостижимой, одному Богу ведомой и присущей энергии — источника жизни и её священного смысла. В открытии тайны именно этого таинственного и мистического духовного начала жизни, животворящей и одухотворяющей квинтэссенции бытия состояла главная задача спагирического искусства алхимии. Только при наличии этой священной субстанции можно в герметическом сосуде трансформации из хаоса первичной материи создать божественную гармонию духа, только она имеет первозданную нуминозную силу истинного, духовного существования, только она может давать жизнь в полноценном, настоящем, священном смысле этого слова. Современные же филологи и логики утратили этот lapis philosophorum, lapis angularis (краеугольный камень) всякой жизни, утратили само представление о нём. Поэтому их философский камень остался кирпичом, мёртвым грузом, пригодным только для строительства, но не для жизни.

Как уже писалось, с духовной точки зрения соотношения формы слова и его смысла, то есть плана выражения и плана содержания, означает соотношение человека и Бога, предмета, явления и его идеального прообраза в духовном мире, их взаимосвязь. Поэтому имя вещи уже содержит в себе природу вещи, её сущность и судьбу. Это относиться и к фонетике, к звучанию слова. Эту связь подметил и Св. Августин, писавший: «Сами вещи воздействуют так, как ощущаются слова: mel (мед) — как сладостно воздействует на вкус сама вещь, так и именем она мягко действует на слух; acre (острое) в обоих отношениях жестко; lana(шерсть) и vкpres (терн) — каковы для слуха слова, таковы сами предметы для осязания. Это согласие ощущения вещи с ощущением звука стоики считают как бы колыбелью слов». Представление об имени как о мистической субстанции вещи, связь имени с природой и судьбой обозначаемой им вещи, представление о том, что в имени закодирована определённая энергетика, что оно несёт в себе некую определённую информацию и имеет магическую силу — это древнейшее знание, скорее даже вера человека, свидетельства которой можно найти везде — от народных сказок до современной науки об именах — ономатологии. Именем заклинали, создавали, оживляли и умерщвляли. То есть, если наука никак не может вразумительно разделить вещь и его имя, то философская и религиозная мысль стремиться как раз к их отождествлению и единству, как к символу единения вещественного и идеального миров..

Не только наделение именем или переименование, но замена всего только одной буквы, звука или знака, имеет определённый смысл, отражается на природе и судьбе вещи, на её духовном прообразе. Самый общеизвестный тому пример из религиозной мифологии — это библейское предание о переименовании Аврама в Авраама. «Но будет тебе имя: Авраам; ибо Я сделаю тебя отцом множества народов» (Быт 17, 5). Это прибавление одной только буквы, удлинение одного звука имело огромный духовный смысл, символический смысл множественности. Примечательно, что само имя Аврам (Авирам), можно перевести двояко: «отец величественного» и «мой отец величественен». Также и духовное преображение Иакова сопровождалось наречением его новым именем — Израиль, которое дал Иакову бог. Не случайно во время таинства пострижения в монахи новообращённого нарекают новым, духовным именем, вместо мирского. То есть духовное преображение предполагает смену имени, ибо именно имя отражает саму сущность, духовное содержание.

Слово, буква, звук несёт в себе определённую информацию и энергию. Обозначая им нечто, мы переносим на него эту информацию и эту энергию. В этом случае, действительно, можно сказать «и слово стало плотию». Обозначая, называя, слово из идеальной, абстрактной реальности приходит в психическую и вещественную, обретает плоть. При этом воплощается и та сила, та информативная энергия, которой заряжено это слово. Так, например, из латыни к нам пришло слово актёр, из французского языка нами было заимствовано гламурное слово артист. Их семантика вполне соответствует их форме. Значение первого можно описать как «сценический художник», другое, помимо «художника, занимающегося изящными искусствами», означает также «лицо, достигшее в какой-либо области высшего мастерства. И с какого-то времени этими словами мы стали называть тех, кого раньше именовали «лицедей», «личник», «скоморох». Этимология этих слов естественна и понятна. Она вполне соответствует занятию, действиям и сущности этих людей. Потому мы так их и называли. Они надевали личину, «накладную рожу», как выражался Даль, лицедействовали, «принимая на себя чужой вид, представляя какое лицо». Так и театр был всего лишь скоморошней, масляничным балаганом, потешными палатами. Что последовало за сменой названий? Лицедей, шут гороховый стал одной из самых видных общественных фигур в человеческом социуме. Он уже не гороховый шут, а актёр, он — художник. Смена в отношении и статусе поразительна. Однако сменилась не только внешняя сторона предмета, но и его сущность. Лицедейство действительно стало искусством, перешло на другой, более высокий уровень. Однако его природа, основа, изначальный смысл остался всё же прежним. Актёрство, артистическое искусство по-прежнему остаётся в сущности своей лицедейством. И, как это ни странно, в русском языке заимствованное слово артист, изначально означавшее мастера, происходящее из слова art (искусство), наоборот, восприняло в себя низменные свойства и качества обозначаемого им явления. Оно приобрело шуточное, саркастическое значение.

Практически о каждом, как исконном, настоящем, так и заимствованном, искусственном слове можно сказать то же самое. Всегда и без исключения слово выражало сущность и природу обозначаемого им предмета и менялось вместе с ним. То, что в 1547 году Иван IV по инициативе своего окружения из великого князя стал царём, имело огромные и предпосылки, и последствия, огромный смысл как исторический, так и духовный. Царями на Руси называли ордынских ханов. Таким образом Иван Грозный провозглашал равенство Орды с Русью и окончательную независимость Руси. Само слово «царь» происходит от латинского «цезарь». Поэтому, кроме прочего, Иван IV выражал свои претензии на наследие уничтоженной турками Византии. Кроме того, в Европе эквивалентом «царя» был «император». Так что Иван IV этим ещё и противопоставлял себя как равного императорам Священной Римской империи. И, главное: князей много, а царь — один.

Всё это говорит о том, что не только данная свыше основа языка, но и его дальнейшее развитие, происходящее по воле человека, не случайно и не произвольно, а отражает глубинную, духовную судьбу предметов и явлений. В духовном мире совершаются события, истинную сущность которых нам отсюда едва ли возможно постичь. Там происходит некое взаимодействие духовных стихий и нуминозных сил, их столкновение, борьба. И все эти свершения так или иначе отражаются здесь, на земле. Люди, безучастные и непричастные этим сферам, существующие в неведении о духовном пространстве и его тайнах, оказываются простыми пассивными орудиями в этом сакральном взаимодействии. Однако их действия и поступки всё равно имеют тот или иной духовный смысл, даже если они об этом не подозревают. Поэтому в любом случае ни одно событие, в том числе и языковое, не происходит просто так и не проходит бесследно. И их отголоски можно найти в лексическом составе национальных языков. Так, например, слово «дева», божественное, священное значение которого для нас воплощает всю полноту святости и чистоты, в религии зороастризма, у древних иранцев, наоборот, означало воплощение сил зла, демонических духов, служителей Анхра Майнью.

Всякое радикальное разрушение и строительство, любая революция, имевшая целью трансформацию сознания и души человека, в первую очередь использовала для этого язык. Язык — это орудие разрушения и строительства миров. В 1708-1710 гг. Петр I провёл реформу русского письма, которое старообрядцы ещё долго называли «гражданской грамотой от антихриста». Реформу письма провели и большевики. Но основной мотив манипуляции языком — это подмена понятий. Извращение гармонии между вещью и её именем, между словом и предметом — это извращение реальности, извращение гармонии между духовным и вещественным мирами. Подмена понятий — это подмена самой реальности и мыслей о ней. В этой связи удивительно глубокомысленной оказывается расхожее русское выражение «называть вещи своими именами». Так, очевидно, можно было бы ожидать совершенно иных результатов так называемой «приватизации», если бы она сама имела понятное для людей название, а вместо такого пустозвонного слова как «ваучер», «приватизационный чек», которого не найдёшь ни в одном словаре, людям бы предложили «долю», то есть, часть, пай, надел, участь. Но подмена слов пустыми звуками отражала подмену понятий, и лежащий в основе самого процесса приватизации обман, мошенничество в полной мере соответствовал своим именам.

Давая имя, мы не просто определяем вещь, тем более не просто обозначаем её, мы познаём её, мы этим, в сущности, её создаём. И, называя что-либо даже не в смысле словообразования, а в качестве обозначения, мы наделяем обозначаемое определённым смыслом, придаём ему некое качество, свойство, сущность. И это действие, акт называния, имеет вовсе не только качественное значение, определяет далеко не только впечатление и отношение. Это действие, если знать и помнить о духовной реальности, стоящей за тонкой завесой внешней действительности, имеет священное значение. И ошибки при этом чреваты именно духовными последствиями. Так и переименование вещи — действие столь же значительное и судьбоносное, ибо этим мы изменяем природу вещи, её сущность и свойства.

И именно это безотказное орудие манипуляции обществом — подмена понятий, было с грандиозным размахом использовано большевиками для разрушения прежних, устоявшихся представлений о мире и замены их ложным, искусственным миром колхозов, наркомов и пролетариев. Не создание нового мира, а именно подмена понятий лежала в основе преобразования языка большевиками. Говоря о советском языке, прежде всего, нужно отметить неслыханное доселе распространение аббревиатур и сокращений, аналогов которому не знало ни одно время, ни один народ. Аббревиатуры и сокращения заняли практически равное по сравнению с полноценными словами место в лексиконе советского гражданина. СССР, РСФСР, ЦК КПСС, ВЛКСМ, ВДНХ, райкомы, наркомы, колхозы, и далее и тому подобное. Не слова, а аббревиатуры воплощали духовную и идейную сущность этой эпохи.

Но началось всё с того, что человек стал пролетарием, господин — товарищем. При этом очень любопытно проследить этимологию этих слов, ибо происхождение слова — это своеобразный лингвистический ключ к пониманию его сущности, его истинного значения и смысла. Этимологию общеславянского слова «человек» лингвисты объясняют по-разному, но, в сущности, схоже. Это слово произошло путём сложения двух корневых основ: *иеl— «член рода или семьи» и *vмkъ, «здоровье, сила». То есть, буквально слово «человек» означает «член рода или семьи, исполненный силы». Слово же «пролетарий» заимствовано из латыни. Так в Риме называли беднейший класс общества. Таким образом, исполненных силы членов семьи большевики сделали бедняками. «Господин» — это суффиксальное производное от «господь» в значении «хозяин, владыка». Слово же «товарищ» — тюркского происхождения, от слова «tavar», означавшего «товар, скот, имущество». То есть, хозяев во всех смыслах этого слова, хозяев своего имущества, жизни, судьбы, хозяев самим себе большевики превратили, наоборот, в имущество, в скотину.

Со всей очевидностью огромное, принципиальное, сущностное значение только этой одной подмены продемонстрировал сам Сталин. 3 июля 1941, на одиннадцатый день войны своё обращение к народу Верховный Главнокомандующий начал словами: «Дорогие братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья…» Не пролетарии, не товарищи, не рабочие и не колхозницы, не граждане, а братья и сестры, именно «сестры», а не «сёстры». Так, на древнерусский манер обращаясь к народу во время поистине общей, общенациональной беды, Сталин более чем открыто показал всю ложность, пустоту, бессмысленность и, главное, бездуховность советских имён человека, его, следовательно, советской сущности. И он понимал, что этими пустыми словами, этими именами не воззвать к духу человека, ибо к духу обращаются со священными словами.

Помимо прочего, этот пример также показывает значимость даже одного звука в слове. Множественное число от слова «сестра» имеет два совершенно разных значения — мирское и духовное, значение родства социального и родства по духу. И эта разница в языке зафиксирована сменой одной лишь буквы «е» на «ё», что лишний раз доказывает, какое большое значение имеет стремящаяся к простоте так называемая обывательская орфография, тем более любая реформа орфографии. Все те буквы и орфографические знаки, которые при этом считаются избыточными для смысла, на самом деле несут в себе вполне определённый и немалый смысл. Всё дело в том, какой именно смысл мы способны заметить и воспринять — только лишь поверхностный, прямой, или весь тот внутренний, глубинный и многоплановый, имеющий множество уровней смысл, который выражен в каждом малейшем факте языка.

Также примечательно и то, что Сталин употребил слово «друг», а не «товарищ». Тем самым он показал, что «товарищ», хоть и подразумевает формально, семантически, значение сплочённости, близости, общности, но фактически его не воплощает. Тогда как общеславянское слово «друг» (ср. лит. drauge «вместе, сообща») несёт в себе эту энергию, энергию общности и союза. Первоначально все эти слова восходят к санскритскому корню «дру» — «следую в одном направлении», и эта энергия общности, сплочённости нашла себе выражение во всех производных от него словах, таких, например, как «дружина», первоначально означавшем группу постоянных боевых соратников, профессиональных воинов и советников князя.

Кстати сказать, в военной тематике подмена понятий, её значение и последствия проявились очень отчётливо. Само слово «война» — настоящее, насыщенное соответствующей энергетикой слово, вполне очевидно происходит от «бить», «бойня», «боевать» (как и воевода или боевода), и означает, согласно Далю, «ратный бой между государствами, международную брань». А вот заимствованное из французского языка слово «армия» (лат. «армо» — вооружаю) совершенно чуждо для русской природы и потому, в отличии от слов «войско» или «воинство», русских людей не может наделить никакой соответствующей энергетикой, воинственной силой, энергией доблести, смелости и чести. Войско, полк, ополчение, рать, дружина, но не армия может воплотить, вызвать к жизни русскую военную силу, доблесть и мощь. То же самое относится и к воину, ратнику. Тогда как слово «солдат» происходит от итальянского soldo — деньги, монета, жалованье, а первоначально — от латинского глагола «soldado», означавшего «нанимать, платить жалование». То есть, если слово «воин» несёт в себе воинственную, ратную энергетику, то солдат означает просто наёмника, что очень красноречиво демонстрирует наша действительность.

В советскую эпоху подмена понятий, извращение естественной связи между именем, понятием и предметом приобрели неслыханный масштаб. Это было основное орудие создания и способ существования советского мира. В качестве манипуляции обществом и извращения реальности принцип подмены понятий использовался испокон веков. Его философское и социальное значение лучше всего выразил Конфуций. Когда его спросили, с чего бы он начал управление государством, мудрец ответил: «Самое необходимое — это исправление имен». В философии Конфуция принцип «исправления (выпрямления) имен» (чжэн мин) был первоосновой рационального «обустройства» общества и власти.

Метафорические образы и религиозные символы дают нам знание об истинном, богооткровенном происхождении языка. Но каким же образом можно объяснить возникновение национальных языков? Есть две области, которые всегда, каких бы высот ни достигала научная или спекулятивная мысль человека, всегда оставались и останутся для человеческого разума покрыты непроницаемой завесой тайны — это область онтологии и эсхатологии, учение о началах и учение о конце. Ни в отношении мира и его явлений, ни в отношении самого себя человек не знает, ни как всё началось, ни чем всё закончится, ни откуда, ни куда он идёт. Причина этому в том, что и то, и другое, и начало, и конец, лежат вне этого мира, за границами внешней, вещественной действительности, в сферах, не доступных ни анализу, ни наблюдению, никакому взору, помимо духовного. То же самое можно сказать и о языке. Его начало, его зарождение и сама его суть находятся за пределами вещественного пространства, то есть у Бога. В Библии процесс разделения на национальные языки передан с помощью мифа о Вавилонской башне. Теорию эволюционного, материалистического пути возникновения языка сегодня проповедует особое направление лингвистики — ностратическое языкознание, которое, как и большинство теорий происхождения языка, исходит из первичного существования некоего единого, общечеловеческого праязыка. Но, как уже говорилось, для этого нет никаких фактических или исторических оснований Здесь уже достаточно много и подробно было сказано о различной нуминозной, божественной силе, лежащей в основании наций. Всякая нация — это воплощение определённой нуминозной энергии, земной атрибут некоей определённой духовной силы. Об этом свидетельствует дух, психологический склад, менталитет, культура и традиции, мистический и религиозный опыт, образ мышления и образ жизни, история наций. Таким свидетельством является и национальный язык. Язык, сам по себе будучи одной из ипостасей национальной нуминозной силы, очевидным образом и происходит из этих нуминозных областей. Язык дан народу его Богом, точнее открыт, посредством откровения, духовного прозрения, так как появился язык раньше, чем Бог создал человека. Любая теория, по версии которой язык, так или иначе, зародился на пустом месте, непроизвольно и спонтанно, из ничего, из нечленораздельного междометья или из подражания собачьему лаю — глупа и нелепа. Ничто, ни природное, ни психическое явление, ни предмет, ни чувство, ни поток сознания не происходит из ничего. Да, развитие языка и словообразовательного процесса, деривация, морфологическая трансформация, — всё это — действия человека, из слова производящего слово уже и в наши дни. Но по каким законам? Словообразование, живое СЛОВО, (не деревянные термины), затрагивающее душу, рисующее образ, — это акт творчества, а творчество — это вдохновение, пришедшее из духовных сфер. И, наконец, духовное, смысловое, концептуальное, священное, наконец, содержание языка берёт своё начало из духовных же сфер. Поэтому фундамент, основа, корень языка незыблем, ибо дан человеку свыше. И каждая нация получила его непосредственно от своей нуминозной силы, от своего божественного Гения.

Как уже писалось, отличие в национальных языковых системах и национальных языковых картинах мира — одно из наиболее ясных свидетельств своеобразия нуминозной природы наций. Фактическая, концептуальная сторона этого свидетельства в полной мере и детальнейшим образом представлена в вышеупомянутой этногерминевтике. Всякое живое слово и грамматическое правило, фразеологический оборот языка — это отражение определённого, сугубо национального менталитета, его духа. Именно поэтому всегда столь важным считалось передать сказанное на оригинальном языке. Наиболее ярким примером этого принципа аутентичности служат переводы священных книг, ибо сказанное пророком сказано от Бога, и священная энергия, магическая сила сказанного неотделимо присутствует и в звучании и в форме слов. Так, например, известный перевод Торы на греческий язык — «Септуагинта» (от лат. septuaginta — семьдесят), предпринятый в Египте и осуществлявшийся 39 лет, с 285 по 246 г., был принят христианством и стал основой христианского ветхозаветного канона. Существует легенда, согласно которой египетский царь Птолемей призвал для перевода семьдесят толковников. Вдали друг от друга они трудились 72 дня. Когда же все семьдесят переводов были закончены, оказалось, что они совпадают слово в слово. Однако иудаизм отверг греческий перевод священных текстов. Раввины отказались считать «Септуагинту» равноценной древнееврейскому «Танаху» и сравнивали перевод с Золотым тельцом идолопоклонников. Самый день завершения перевода стал у евреев днем поста.

Повседневное, естественное и незаметное, как вдох и выдох, употребление языка скрывает от нашего осознания его священность, его сакральную значимость для нации, ту нуминозную энергию, которую он в себе заключает. Есть кухонный язык, который формируется в процессе совместной жизни, каждодневного общения определённого круга людей и отражает тот небогатый мир бытовых понятий и кухонных ценностей, в котором эти люди обитают. Круг понятий в кухонном языке узок ровно настолько, насколько узок круг бытовых забот и интересов, по которому проходит колея домашней жизни. Чуть шире, но едва ли глубже, границы уличного языка, того набора слов, который мы употребляем в повседневном общении со знакомыми, коллегами, прохожими. Этот обывательский язык, действительно, более богат словами, но от этого они не становятся более ценны. Наоборот, межличностный, свой, семейный или дружеский язык имеет свою особую ценность, ценность человеческих отношений, личных, сердечных или родственных, он освящён святостью домашнего очага, душевного родства, общностью судеб. В этом и есть его священность. Определённые, самые обыденные слова могут иметь в нём особое, известное только нескольким людям значение, которое слова приобретают благодаря тем или иным событиям, воспоминаниям, чувствам, соединяющим этих людей. Уличный, обывательский язык лишён такой душевной святости. Отсутствует как духовная, так и душевная глубина также и в канцелярском языке, языке специфических терминов, заимствований, латинизмов или англицизмов, который служит не столько для общения, сколько для создания определённого эффекта, например, наукообразности. Следующий языковой уровень — литературный, ближе всего относится к священному языку. В нём слова из знаков превращаются в символы и образы. Пространство между формой слова и обозначаемым предметом расширяется до бесконечности. Слово обретает образ, образ обретает силу духа. Однако и этот язык ещё не является поистине священным, потому что на нём происходит общение между человеком и человеком, общение души с душою, но не между человеком и Богом, не между духом и душой. Литературный язык апеллирует к человеческой душе, а не взывает к Богу. Это язык не молитвы, а искусства, а потому и это во многом искусственный язык.

Причина обмирщения языка заключается в том, что мало быть просто носителем языка для того, чтобы стать носителем заключённой в нём нуминозной энергии. Магическую силу необходимо чувствовать, ощущать, а для этого в свою очередь нужно быть одного с нею духа, иметь с ней общее духовное начало. Иными словами, эта причина — обмирщение самих людей, оскудение их собственного духа. Как видно, объяснить обмирщение русского языка нетрудно — его причины вполне понятны. Но это вовсе не умаляет бедственность такого положения вещей и не означает, что с ним нужно мириться. Речь идёт не о том, чтобы обсуждать кухонные проблемы с молитвенным благоговением на языке священных символов, а о том, чтобы не пытаться наладить связь с духовным миром посредством своего кухонного языка. Мы утратили связь со своим священным пространством не в последнюю очередь потому, что утратили способ общения с ним, забыли тот священный язык, на котором только и можно общаться с Богом. Речь, поэтому, идёт именно о том, чтобы заново обрести этот способ общения, без которого невозможно наладить никакую духовную связь, невозможно выйти на высший духовный уровень бытия.

Итак, язык священен как источник и начало жизни, как духовный посредник, как средство общения и соединения человека с Богом. И, несмотря на все исторические и духовные катаклизмы, русский язык сохранил эту свою священную национальную основу. При желании и определённом даре духовного зрения в нём, в корневой основе, в лексике и структуре русского языка, мы сможем обнаружить не только следы своего духовного происхождения, но ключи к нему, ключи от врат нашей духовной родины.


Назад1. Как гласит легенда, американцы вначале хотели сбросить атомную бомбу именно на Киото, но потом отказались от этих планов, поняв, что значит для японцев этот город

2. Более того, в китайской медицине хорошо известен тот факт, что китайские медицинские средства вне самого Китая в несколько раз менее эффективны.

Содержание

IV. СОЮЗ НЕБЕСНОГО И ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО

1. Современные религии и нуминозный опыт

Утрата, по сути же затёртость нуминозного смысла религиозных символов и образов в совокупности с обмирщением церкви, её превращением в государственный институт, ведёт сначала к духовной, а в итоге, и к физической гибели религии, сопровождающейся обращением нации к инородным культам, символика которых притягательна лишь в силу своей новизны. И хотя глубинная суть всех религий сходна (но не тождественна) за счёт схожего архетипического источника священных откровений или иерофаний, такая охота за духовной экзотикой всё же неправомочна, а в национальных масштабах и вовсе пагубна. «Можем ли мы облечься, — спрашивает Юнг, — как в новое платье, в готовые символы, выросшие на азиатской экзотической почве, пропитанные чужой кровью, воспетые на чуждых языках, вскормленные чужими культами, развивавшиеся по ходу чужой истории? Нищий, нарядившийся в княжеское одеяние, или князь в нищенских лохмотьях? Конечно, и это возможно, хотя может быть в нас самих еще жив наказ — не устраивать маскарад, а шить самим свою одежду». Касаемо русской нации говорить о неразрывности духовной преемственности поколений, о наследственной переимчивости религиозных понятий, как и о верности собственной истории, о сохранности традиций уже, к сожалению, не приходится, потому как поздно — история забыта и извращена, традиции утрачены, духовный и культурный опыт поколений стёрт из сознания людей массивной идеологической пропагандой. Но во много крат хуже то, что десятилетиями варварской интернациональной политики, массовыми переселениями и порабощением наций он стёрт из сознательного, точнее говоря, культурно-опосредованная и освящённая символическим смыслом связь людей с нуминозным содержанием бессознательного, связь, устанавливаемая на протяжении веков усилиями разума и духа целого ряда поколений, эта жизненно-важная для нации связь была разорвана одним-единственным революционным махом и последовавшими за ним годами коммунистического утопизма. Апостасия начинается с отрыва от собственных корней, с утраты связи с поколениями, что приводит к потере способностей слышать и понимать внутренний голос, необходимых для полноценной жизни способностей взаимодействовать с бессознательными областями собственной души, поскольку способы этого взаимодействия вырабатываются веками и представляют собой поистине национальное достояние. «Внутренний голос», пишет Юнг, «доносит до сознания то, чем страдает целое, т.е. народ (к которому принадлежит каждый)». Глухота к этому голосу, неумение осмыслить его и претворить в жизнь приводит к национальному неврозу, который Юнг называет «дорого оплаченной попыткой уклониться от внутреннего голоса, т.е. от предназначения». Юнг описывает этот катастрофический процесс так: «Когда улетучивается принадлежащее нам по праву родства наследство, тогда мы можем сказать вместе с Гераклитом, что наш дух спускается со своих огненных высот. Обретая тяжесть, дух превращается в воду, а интеллект с его люциферовской гордыней овладевает престолом духа. Patris potestas над душой может себе позволить дух, но никак не земнорожденный интеллект, являющийся мечом или молотом в руках человека, но не творцом его духовного мира, отцом души». «Принадлежащее ей по праву родства наследство», несметные сокровища, добытые духом поколений из тёмных глубин бессознательного, весь этот священный клад русская нация утратила или, лучше сказать, позволила лишить себя его сокровищ, допустила их варварское разграбление. Единственный способ вновь обрести его — это восстановление разорванной связи с «всеохватывающей системой мироупорядовающих мыслей», образов и идей, построенной благодаря многовековым усилиям духа и разума нации, а для этого перво-наперво необходимо признаться самим себе в этой ничем невосполнимой потере. Искать ей чужеродную замену — значит, в сущности, красть чужое, нам не принадлежащее и, главное, бесполезное для нас наследство. «Мне кажется, что лучше уж признаться в собственной духовной нищете и утрате символов, чем претендовать на владение богатствами, законными наследниками которых мы ни в коем случае не являемся. Нам по праву принадлежит наследство христианской символики, только мы его где-то растратили. Мы дали пасть построенному нашими отцами дому, а теперь пытаемся влезть в восточные дворцы, о которых наши предки не имели ни малейшего понятия. Тот, кто лишился исторических символов и не способен удовлетвориться «эрзацем», оказывается сегодня в тяжелом положении. Перед ним зияет ничто, от которого он в страхе отворачивается. Хуже того, вакуум заполняется абсурдными политическими и социальными идеями, отличительным признаком которых является духовная опустошенность». Так уже век назад Юнг дал превосходное описание того катастрофического процесса, который мы сегодня наблюдаем на примере русской нации.

Ужасающее духовное обнищание, душевное опустошение, оскудение культуры и обмирщение религии во всякой нации — всё это последствия жалких и искусственных попыток устроить социальную жизнь, гражданское или правовое общество, без учёта духовного мира и того архаико-мифологического фундамента, который непременно лежит в основании всякой естественной общности людей, лежит потому, что положен изначально, свыше. Такие попытки в библейской традиции уподоблены постройке дома на песке: «и пошёл дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое».

И для Пифагора апофеоз человека заключался не в виде погружения в состояние бессознательности, а в виде творческой деятельности в божественном сознании, а божественное сознание, как мы помним, относится к нуминозной силе, давшей начало народу.

2. Народы и их Боги

Таким образом, всякая нация, являясь идеей, мыслью Бога, есть объективная целостность, со своим организмом, душой, памятью и духом, со своей плотью и кровью. Как всякая целостная сущность, нация является соединением материи и формы, где последняя — это божественный замысел, мысль, которая, разворачиваясь во времени, представляет собой судьбу нации, её историческую роль, но историческую не в мирском понимании, а во вселенском, космическом масштабе, мифическую роль, земное свершение некогда, у истоков времён, заключённого между Богом и определённым народом священного союза. Вся мифология, фольклор, традиции и обряды, весь коллективный мистический опыт нации, выраженный в её преданиях, верованиях, сказках — свидетельства этого союза, его закрепление и утверждение во времени. Каноны мышления и моральные устои, формы эмоциональных реакций и стереотипы поведения, господствующие в каждой нации, — следствия заключённого с Богом союза и установленных этим союзом законов. Не вступая в область теологической казуистики, даже вовсе не затрагивая вопросы божественной сущности, а оставляя эту прерогативу на долю богословия, сами же оставаясь в строгих рамках эмпирики и рассудка, даже и тогда мы не сможем отрицать связь человека с Богом. Даже самые закоснелые материалисты должны признать существование этой связи, по крайней мере, в качестве психического феномена. В этом смысле, как явление психики, феномен душевной жизни, эта связь неоспорима. И уже только в этом качестве она имеет мощнейшую, поистине нуминозную силу, определяя и формируя культуру и историю человечества, мышление, поведение и представления каждого отдельного человека, вне зависимости от того, религиозен он или нет. Мощь и влияние её тем сильнее, что она находится в бессознательной глубине, в самой природе человеческого. Её нуминозная сила прежде всего заключается в повелительном, побудительном, зачаровывающем влиянии; она заставляет прислушиваться к себе и следовать её голосу, голосу глубин психики и вершин духа, голосу предков, совести и сердца. Поэтому совершенно безотносительно метафизических вопросов существования Бога, на научном, эмпирическом уровне божественный мир, его законы, образы и сюжеты не просто реальны, они определяют судьбу человеческой души, связанной с этим миром нерасторжимыми узами, хочет она этого или нет, осознаёт ли эту связь и это влияние, или о нём не ведает.

Этот союз, заключённый между Богом и человеком, — результат героических усилий человеческого духа и работы человеческого разума, результат, достигнутый у мифических истоков времени теми поистине святыми праотцами народов, чья судьба, преодолев высшую ступень — личность, перешла в область сверхличного, в мифологическую область нуминозных образов, став сверхличным, типическим образцом, судьбою нации. Ценою этих усилий и этой работы человечество смогло осознать и сформулировать то, что предназначено ему свыше: смысл, значение, цель и средства её достижения. Данное изначально, это божественное предназначение и обетование, связующее физический, душевный и духовный миры, представляет собой саму жизнь, её образ, законы и условия, первичный и неизбывный опыт, которому подчинено и которым обусловлено существование всех причастных к нему людей, унаследовавших его по праву рождения. Непознанное и бесформенное, оттого пугающее и сверхъестественное, это наследство пребывает в области бессознательного, в самой природе психического. Если эта связь с Богом осознана, если наследство ассимилировано личностью, оно даёт ей великую духовную силу, просветляет разум и наделяет существование смыслом. Если же нет, то его влияние, не теряя силы, не имеет, однако, направления и формы; сила его, не укладываясь в категории добра и зла, действует непредсказуемо и слепо.

Каждая нация заключает подобный союз с высшими силами. По существу, без такового общность людей остаётся механическим соединением, историческим или политическим союзом, союзом сугубо мирским, а потому временным и неустойчивым, союзом, заключённым между людьми и имеющим человеческую, преходящую и шаткую основу. Нацией подобный союз именоваться не может, и какой бы мощной инфраструктурой, экономическими или патриотическими объединяющими мотивами этот союз ни обладал, его судьба предрешена, он обречён на ту же участь, что и всякий искусственный, не имеющий духовного содержания продукт человеческой деятельности. 1 >> Тем хуже, если его существование не только лишено духовной санкции, но идёт в разрез с божественной волей, если он был создан путём уничтожения какой-либо естественной, то есть полноценной нации, а значит, вопреки воли её богов и с нарушением существующего между этой нацией и её богами союза. В мировоззренческой системе этой нации такие поработители прокляты, вся нуминозная энергия, которой насыщена исконная для этой нации земля, будет направлена против них. Своих же богов, своей духовной силы и помощи небес рукотворные образования не имеют.

Итак, всякая нация заключает свой союз со своим Богом, союз Бога и человека, определяющий духовные ориентиры и тем самым, с одной стороны, формирующий восприятие и мышление, с другой же, налагающий на всякую душу определённые обязанности, взамен давая обетование священного Исхода, открывая врата в Рай и ставя на пути к нему указатели и знаки. Общепринято мнение о том, что различие религий, национальные отличия в восприятии и выражении богооткровенного опыта — следствие различий в душевном складе народов, в природе и характере их натуры, через призму которой они постигают Бога. Однако столь же правомерна и обратная связь: различие в психическом облике и менталитете наций задано свыше и выражает собой ту самую идею, мысль, которой эта нация является в божественном разуме. Здесь, в первую очередь, следует, насколько это возможно, дифференцировать понимание божественного, во-первых, как абсолютной реальности и, во-вторых, как психического феномена, иными словами, отличать Бога от мысли человека о Боге. Во втором случае божественную, нуминозную реальность следует понимать как образную проекцию глубинных событий в человеческой душе, которую, таким образом, должно считать источником этой реальности. Однако таким рассудочным образом картину мироздания не исчерпать, поскольку трудно не задаться вопросом о том, что есть источник самой души, откуда берутся в ней все эти события и образы. Поэтому, с учётом упомянутого выше различия Бога как такового и бога как феномена душевной жизни человека, связь между человеком и Богом является взаимозависимой; это — двусторонний союз. Такова же, например, связь человека с миром, взаимозависимая связь, в которой едва ли возможно найти начало и конец, отличить причину от следствия. В какой мере представление человека о внешней действительности зависит от форм его восприятия и мышления, а в какой спровоцировано самой действительностью, сказать по-прежнему нельзя. То, что в лингвистике называется наивной картиной мира — явный тому пример, когда представление о мире формируется языковой системой, сформированной в соответствие с представлением о мире и являющейся его отражением в восприятии человека, восприятии, обусловленном языковой системой.

Так, всегда имея ввиду различие между божественной реальностью и представлением о таковой и памятуя взаимную между ними связь, становится вполне очевидно, что ни в коей мере не противоречит ни единству мироздания, ни общности законов человеческой жизни тот факт, что каждая нация имеет свои собственные не только взаимоотношения с Богом и миром божественного, не только свой собственный Космос, подобие которого она воссоздаёт на земле, но и, условно говоря, свой Рай и свой Ад. Что касается объективного положения вещей, если о таковом вообще возможно говорить в данном отношении, то мы бы выразили его евангельской фразой «по вере вашей да будет вам». Обоюдный завет нации с Богом — это, прежде всего, представление о некоей цели и о смысле бытия как стремления к этой обетованной цели. Проще говоря, это — учение о спасении души. Так как целью в таком случае может быть не только спасение души в индивидуальном проявлении, но и спасение души общей, национальной в коллективном воплощении. На протяжении тысячелетий наиболее духовно одарённые и чуткие представители нации шаг за шагом продвигаются к осознанию и выражению законов и принципов заключённого нацией союза с богом. Не чем иным как описанием истории такого осознания есть Ветхий Завет. В большей степени, нежели религия, ныне утратившая свою нуминозную сущность, вышедшая из человеческой души на поверхность гуманитарных абстракций или вовсе завязшая в политических амбициях, — в куда большей степени душа нации, её коллективная память, мифология, фольклор, традиции и обряды хранят добытые сподвижниками национального духа заветы и законы некогда установленного и с тех пор всегда живого, нерушимого союза. Бессознательные сферы души, где хранятся архетипические первообразы и так называемые архетипы трансформации т.е. типичные ситуации, средства и пути, представляют собой содержание этого завета, суть связи души человека с богом, однако, содержание это бесформенно и, чтобы быть осмысленным, ему необходима форма той или иной мысли, идеи, образа. Именно этими формами и является всё мифологическое и мистическое наследие нации, в совокупности своей представляющее весь опыт жизни как таковой, опыт, отображающий первоначальный опыт жизни божественной. Эти образы и идеи выступают для нации своеобразными ориентирами и указателями на пути к обетованной цели — к Раю, к блаженству и успокоению души. Очевидно, что различные указатели ведут различными же путями и в итоге приводят к различным целям.

Поскольку подобные представления о безусловных ценностях идут из архаических глубин души, имеют нездешнюю природу и подразумевают нездешние же цели, то рассматривать их нужно безотносительно благоприобретённых канонов общечеловеческой нравственности, этики и гуманности, с которыми они несовместимы, как несовместимы с ними Бог, природа и судьба. Здесь имеется в виду совсем иное, не прагматическое и не гуманистическое, а высшее, стихийное, космическое понятия блага, ничего общего не имеющее с обывательским представлением о добре, благополучии или выгоде. Само собою разумеется также то, что эти священные, укоренённые в духовном мире представления имеют неизмеримо большую убедительную и побудительную силу, нежели нравственные устои и образы мышления, выработанные и навязанные человеку цивилизованным социумом, потому, что их сила — это сила нуминозная. Именно она заставляет некоторые племена Южной и Западной Африки по сию пору заниматься людоедством, что, совершенно очевидно, связано не с гастрономическими качествами человеческого мяса, а с культом вуду и магией мути. Каннибализм — это крайний пример того, насколько образы и каноны мышления и поведения, укоренённые в божественной реальности, идут вразрез с понятиями и канонами той морали, которую мы называем общечеловеческой, но на самом деле это мораль иного духовного эгрегора — нашего европейского. Если мы посмотрим на каннибализм или человеческие жертвоприношения в иных культах и культурах с этой точки зрения, мы поймём, что исходным мотивом будет не невежественная кровожадность, а соответствие этих народов своим нуминозным силам, духам и божествам, которые и воплощает тот или иной народ. Однако, сколь они ни кровожадны, они будут определять и поведение и, собственно, понимание самой морали представителей той нации, в мировоззрении которой они имеют священное значение до тех пор, пока иной, более гуманный образ не займёт их место, переняв на себя их духовную, магическую, священную значимость. Такое становится возможно лишь благодаря духовным подвигам, поистине сверхъестественным усилиям тех легендарных полубожественных личностей, кто смог собственными силами победить стихию бессознательного хаоса и отвоевать у неё новое представление о священном, новый божественный образ взамен устаревшего. Поэтому можно предположить, что нуминозный эгрегор не статичен, а есть динамичная и развивающаяся сила во взаимодействии со своим народом, его величайшими деятелями. Такой личностью, лучше сказать, сверхличностью был, например, Авраам, сумевший открыть для своего народа священный смысл замены человеческой жертвы на животную, наделив этот акт божественной силой, найдя для него прототип в духовной реальности, сделав его, по сути, жестом Бога, актом божественной воли. Только так и никак иначе, возможно столь кардинальное изменение, как смена представления о грехе и добродетели вплоть до того, что бывшее ещё вчера добродетелью сегодня считается уже смертным грехом и скверной, причём смена не только в сознании человека, но, главное, в его подсознании. И только так, соответственно, и происходит духовная и нравственная эволюция человечества, только, условно говоря, с санкции Бога, только будучи закреплена в божественной реальности и, следовательно, получив духовную, а не прагматическую, не утилитарную и вовсе даже не рационалистическую значимость для человеческой души. Чаще всего этот процесс замены происходит по принципу сходства. Так, например, религиозно-мистическим смыслом каннибализма считается энергетическая связь между едоком и съедаемым, передача силы и других качеств от последнего к первому. Наивысшей формой этого архетипа трансформации является обряд евхаристии в христианстве. «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нём», говорит Иисус.

Итак, божественный завет, дающий духовные ориентиры, представление о смысле бытия и значении предметов, явлений и событий, формирующий мировоззрение, этот завет, соответственно, обуславливает каноны мышления, формы и образы эмоциональных реакций, так называемые коллективные представления, образцы и стереотипы поведения, иными словами, образ жизни в полном смысле этого слова. Этот образ, эти представления и паттерны, явно или нет, подразумевают под собой высшие цели, судьбу души, они основаны на представлении о Небесах, о награде, об успокоении, о Рае, своём для каждой нации. Никак не будучи связаны с рассудочными категориями, прагматическими целями и личными интересами, зачастую им противореча, эти способы поведения и мышления инстинктивны, это — архетипы, унаследованное достояние предков, лежащее в бессознательной области психики и обуславливающее инстинктивное поведение и субъективные реакции современного человека. Юнг называл их «нумииозными императивами, авторитет которых издревле стоял куда выше человеческого рассудка». Это — голос, идущий из временных и душевных глубин. В этом смысле очень интересна трактовка Юнгом такого тонкого и загадочного феномена, как совесть, vox Dei, глас Бога, ведущий человека к обетованной цели — в Рай. Совесть — это не этический закон, и продиктована она не моральным кодексом и не взаимоотношениями личности и социума, совесть — это реакция души, архетипическая эмоциональная реакция, наследие предков, закон союза души человека с Богом. Совесть — это глас Бога, следовательно, глас предков и, соответственно, субъективный голос, идущий из бессознательного, а не навязанный извне общественными устоями или межличностными отношениями. Этот голос, обладая, как и всякий архетип, нуминозной силой, энергией священного образца, оказывается сильнее не только общественных, но и личных интересов, поскольку подразумевает благо высшего, сверхличного порядка. Таким образом, можно сказать, что каждая нация имеет и свою совесть, глас Божий, обращённый лично к ней и ведущий её к её особой цели — в свой Рай. Повторюсь, что такое кардинальное, поистине космического масштаба отличие между нациями следует понимать вне категорий морали или гуманности. Это ни хорошо, ни плохо, это — факт, данность, имеющая под собой причины и цели не человеческого, не цивилизованного, а божественного, вселенского значения, и говорит этот факт лишь о том, что эти различия есть и они не прейдут никогда, что их нельзя не учитывать, как нельзя не учитывать небо над головой, он говорит о высшем, духовном смысле бытия и национальных различий как одного из исполненных священного значения и непреложных законов такового.

3. Национальная иерофания приходит в современность

Возможно ли обнаружить значение нуминозного, нуминозную силу в мире современном и в современной России? Утратили ли люди духовное зрение? Относительно остального мира можно однозначно сказать, что на планете много уголков, где нации сохранили устойчивую и живую связь со своими богами. Я предполагаю не опосредованную, через образы христианства, ислама или иной мировой религии, а осознанную связь с нуминозной силой, воспринимаемой в качестве собственной, расположенной к этносу. Таких примеров можно найти величайшее множество, и это отнюдь не только затерянные группы папуасов, индейцев Амазонии и отсталых африканских племён, наоборот, это самые современные, даже передовые этносы, сохранившие Живую связь со своей нуминозной силой.

Наиболее яркий пример представляют, безусловно, евреи и их иудаизм, но о них уже достаточно сказано и сказано будет в других главах, поэтому остановимся на других этносах с их традиционными религиями. К таковым, к примеру, относятся японцы с их синтоизмом, занимающим неизменное место в духовной жизни японского общества. Само название синтоизм происходит от слова «синто» — «путь богов» . Это японское обозначение отнюдь не случайно столь однозначно перекликается с предложенным Рудольфом Отто и применяемым в данной книге термином «нуминозный» — воля богов. В основе синто лежит поклонение всевозможным ками (в буквальном значении это означает «наверху») — сверхъестественным существам. В каждой деревне и местности есть местный ками-покровитель. Но главой всех ками является солнечная ками по имени Аматерасу, повелительницей всех ками, потомком которой является японский Император. Наверное, в подобном представлении отражён момент рождения японского этноса — прародитель, избранный богами. Синтоистским магизмом до сих пор во многом пронизана духовная жизнь в Японии. Обращение к священному — синтоистские обряды, мистерии, массовые вызывания духов — повседневная жизнь японца.

И в Корее мы также встречаем традиционный этнический шаманизм, ведущий своё начало из глубокой древности. Китай — вот ещё более показательный пример этнического осознания важности связи с собственными нуминозными силами. Ещё до нашей эры Конфуций сформулировал это так: «Не зная Повеления Неба, не сможешь быть благородным мужем». Можно также вспомнить Индию с её индуизмом и ещё множество мест, где собственное, уникальное священное наследие составляет реалии жизни современных народов. Назревает вопрос, почему же там, среди многих народов, сохранилась живая традиция, почему она не была поглощена или вытеснена так называемыми мировыми религиями, которые пришли и на эти земли, — буддизмом, а затем христианством и исламом. Ответом может явиться тот исторический факт, что данные народы вначале столкнулись с буддизмом, исторически не получившим жёсткого институционального и государственно-бюрократического оформления. Буддизм формально считается мировой религией, но по сути своей кардинально отличается от других мировых религий — христианства и ислама. Наоборот, буддизм, как это ярко проявилось в Японии, стал естественной частью духовного мира коренного населения, потому что ни в коей мере не отрицал этническую, уникальную нуминозную силу. Буддизм стал мировоззренческим и духовным дополнением синто. В странах Дальнего Востока один и тот же человек совершал конфуцианские обряды поклонения душам предков, молился в буддийских монастырях и обращался за помощью к чарам даосов или шаманок, не находя в этом никакого противоречия. Для корейца, китайца или японца ничего странного в этом не было, ведь у каждой религии была своя духовная «ниша» . Когда человек думал о долге перед страной или семьей, когда его беспокоили этнические проблемы, он взывал к помощи, обращался к своим богам. Буддизм давал ответы на вопросы о смысле жизни и вообще специализировался на высоких и очень высоких материях. Конфуцианство помогало правильно произвести необходимые ритуалы, помогало общению с духами предков. Христианство и ислам также на каком-то этапе пришли в эти страны, однако это произошло уже в новейшую эпоху, но к тому периоду их время, в том виде, в каком они оформились, уже прошло, и без военной силы эти религии не смогли прорасти среди народов Дальнего Востока.

На проблеме отношения христианства к национальной нуминозной силе следует остановиться особо, ведь, как известно, общая христианская доктрина гласит: для Бога нет ни эллина, ни иудея.

Сам Иисус Христос считается урождённым евреем-иудеем, посланный Богом к евреям и которого они отвергли. Именно на этом христианская теология строит свою космогонию и небесную иерархию нуминозной силы, воздействующей на человека. Трактуется это приблизительно следующим образом: единый Бог посылает Христа (то есть, Бога-сына, свою ипостась) — обещанного мессию, к избранному им народу — евреям, чтобы спасти их и через них нести спасение другим народам. Евреи же отворачиваются от посланника, распинают его и тем самым перестают быть «богоизбранным» народом. Учение Христа, его слово об истинном Боге, тем не менее, становится достоянием народов, принявших христианство и напрямую получившим сокровенное знание, завет с единосущным Богом. Таким образом, христианство строит небесную иерархию из посыла, отрицающего систему различных этнических нуминозных сил. Вместо этого предстаёт некая простая и единственная мировая вертикаль, не перегруженная никакими понятиями, причём эта вертикаль берёт своё начало в иудейском Ветхом Завете. Христианской теологией предполагается, что иудаизм был единственной формой общения с истинным Богом. 2 >>

Однако почему иудейские первосвященники отвергли Христа? В этом вопросе стоит разобраться.

Согласно установленной традиции (христианской, но не иудейской), Христос — потомок рода Давида (в Евангелии идёт длинный перечень колен израилевых, предшествующих Иисусу). Исходная национальность Иисуса имеет принципиальное значение: таким образом Бог исполняет Завет евреям, сделав своего посланника представителем их народа. Поэтому Ветхий Завет считается органической частью христианского учения, я бы сказал даже, его основной частью. На постулатах Ветхого Завета строится пояснения связи человека и Бога, а вся космогония христианского учения исходит из ветхозаветных текстов. Псалмы, приведённые в Ветхом Завете, слова, которые должны быть обращены к Богу, суть основа христианских литургических песнопений. Без Ветхого Завета христианство перестаёт быть той религией, которую мы знаем, лишается своей основы.

Однако все это имеет смысл, если Иисус действительно родился евреем, а иудеи отвергли его, нарушив завет Бога; но в том то и дело, что именно в этом вопросе есть очень и очень серьёзные сомнения и возражения. Для христианской доктрины они оказываются настолько фатальными, что в корне ломают всю её логику, разрушают всю конструкцию, превращая в пыль глобальный культ. Для этого чтобы разобраться в проблеме, попытаемся ещё раз внимательно рассмотреть историю прихода Иисуса Христа в этот мир. Кто он, к кому был послан и что он нёс людям? Несмотря на кажущуюся ясность, вопрос этот далеко не так прост и однозначен.

Согласно иудейской традиции, Иисус из Назареи не был пророком, но получив образование у раввина в Александрии, был изгнан своим учителем, пришёл в Иудею и стал смущать народ. Однако что же помешало евреям признать в Христе мессию?

Для начала обратимся к Евангельским источникам. Первый вопрос, на который, что удивительно, до сих пор нет внятного ответа: кто были родители Иисуса? Каково их происхождение, национальность? Казалось бы, известно: Иосиф и Мария, евреи-иудеи. Однако на поверку это оказывается просто устоявшимся штампом, не имеющим ничего общего с известными фактами. Евангелие от Матвея проясняет лишь вопрос происхождения Иосифа. Апостол приводит длинную родословную в сорок два поколения, восходящую от Авраама через Давида к самому Иосифу. В конце Матфей сообщает: «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, именуемый Христос» (Матф. Гл. 1 ст. 16). Да, но причём здесь Иисус? Как мы знаем, Иосиф не был отцом его, а значит и приведённая Матфеем подробная родословная Иосифа не имеет никакого отношения к Христу. Если учитывать традиционную версию о непорочном зачатии, мы можем принять во внимание этот факт скорее как юридический казус (хотя иудейская традиция утверждает, что отцом Иисуса был римский солдат греческого происхождения Пантера. Поэтому в еврейских текстах он именуется Бен-Пантера — сын Пантеры). Однако из Евангелия мы ничего не узнаём о происхождении матери Иисуса, хотя почему-то принято считать, что она еврейка. Неужели евангелистам — соратникам и апостолам Иисуса — не была известна не только родословная его матери, но и имена её родителей. Вряд ли, ведь они видели её, общались. Иоанн, любимый ученик Христа, повествует: «При кресте Иисуса стояли Матерь его, и сестра матери Его Мария Клеопова, и Мария Магдалина». (Иоанн гл. 19. ст. 25.). В любом случае, можно не сомневаться, что о происхождении матери Иисуса было известно в ее окружении, в те времена народ был очень щепетилен в этом вопросе, родословная была своеобразным свидетельством подлинности имени человека. По всей видимости у апостолов была некая серьезная причина умолчать о происхождении Марии.

Такое дружное умолчание в христианских канонических текстах касательно важнейшего для древних людей предмета, каким было происхождение, не могло быть случайно. И уж тем более не случайно это в свидетельствах евангелистов. Впрочем, возможно, отсутствие этой информации в Евангелии объясняется позднейшим редактированием текстов апостолов. Как нам известно, сведения о родителях Марии у древних евангелистов были, и дошли до нас, но почему-то в форме так называемого предания, которое, по неким веским причинам, не вошло в канон. Предание гласит, что родителей Марии звали Иоаким и Анна, причем Иоаким был богатым скотоводом. Узнаём мы и об их происхождении: «Иоаким, сын Варпафира, был потомком царя Давида…» — таким образом делается вывод, что сам Иисус есть предсказанный мессия, который, согласно пророкам, должен быть «из рода Давидова» (отметим, что в Евангелие почему-то описывается не эта значимая материнская линия, а родословная Иосифа, не являвшегося отцом Иисуса), Анна же «была дочерью Матфана и по отцу была из колена Левиина, а по матери — из колена Иудина». Далее предание гласит, что они «не имели детей до глубокой старости и всю жизнь скорбели об этом», «им приходилось переносить презрение и насмешки, так как в то время бесчадие считалось позором» — очень интересное и важное, как станет понятно ниже, свидетельство. «Однажды,- повествует далее предание,- Иоаким принес свой дар в Иерусалимский храм, но первосвященник отказался принять его, ссылаясь на закон, запрещающий принимать жертвы от человека, не оставившего наследства в Израиле. Горько было праведным супругам перенести этот укор да еще в храме, где они искали облегчение своей скорби». Это настолько опечалила старца, что он решил «поселиться в одиночестве в пустынном месте». В общем, для верующего иудея отказ священника принять дары был очень серьёзным ударом. Затем мы узнаём, что, «узнав об этом, праведная Анна, признавая себя виновницей их бесчадия, тоже восскорбела и стала еще усерднее молиться Богу, чтобы Он услышал ее и послал ей дитя». На момент рождения Марии Анне было 65 лет (!?), а Иоакиму 75 (!?). Нам нет оснований ставить под сомнение возраст родителей Марии, приведённый в предании, но эти цифры опредёлённо выходят за рамки естественного. «Три года Иоаким и Анна воспитывали свою Дочь дома, а потом, исполняя свое обещание посвятить Ее Богу, отвели Ее в Иерусалимский храм. При нем находился приют для девочек-сирот, и Мария осталась здесь жить и учиться. В скором времени Иоаким скончался в возрасте 80-ти лет, а Анна поселилась недалеко от храма и навещала свою Дочь еще года два». Из другого варианта предания мы узнаём, что «Святой Иоаким преставился через несколько лет по введении во храм Благословенной своей Дочери, в 80-летнем возрасте. Святая Анна скончалась 70-ти лет, через два года после него, проведя их при храме, рядом с Дочерью». Вот такая вот, трогательная, печальная и в то же время очень загадочная история рождения Марии. Возникают естественные вопросы: почему долгожданного ребёнка родители почти сразу отдали на попечение в храм? Даже если они не могли воспитывать ребенка из-за своей немощи, почему они не передали Марию родственникам, которых наверняка было много у богатого скотовладельца Иоакима? Наконец, почему богатый Иоаким не оставил своей дочери наследства?

Разумное объяснение здесь может быть только одно: Мария была приемной дочерью Иоакима и Анны. И поскольку происхождение Марии как-то не вписывалось в некоторый необходимый стандарт, упоминание было исключено из канонических текстов. Возможно, это было сделано потому, что первыми последователями учения Христа были в основном евреи, ожидавшие рождения в собственном народе мессии, о котором было столько предсказаний у различных древнееврейских пророков. Действительно, согласно и христианской традиции, Христос и есть тот самый мессия из «рода Давидова». В этом случае из текстов необходимо было выбросить всё, что не укладывалось в пророчество.

Первая половина первого века — время, когда иудеи стали очень тяготится римским владычеством. Эта потребность скинуть, избавиться от него была настолько высока, что впоследствии вылилась в грандиозное восстание, закончившееся поражением, изгнанием иудеев с их земли и разрушением Храма. Учение Христа, описание его деяний, его чудеса и воскрешение после распятия вселяло во многих иудеев веру в то, что он именно тот Спаситель, о котором говорили древние пророки. Традиционный иудаизм уже тогда испытывал некоторый разброд. Наличие в иудаизме и упоминаемые в Евангелиях течения фарисеев, саддукеев, ессеев подкрепляло успех распространения нового учения, которое могло восприниматься некоторыми иудеями как явленное через пророка обновление их древней религии, как бы заключение Нового Завета с Богом, что, в общем, и утверждает христианство. Проповедуя, апостолы, как известно, передвигались от одного города, в котором была еврейская община, к другому, оттачивая в устной традиции евангельский рассказы, которые позднее были записаны. В таком контексте информация о нееврейском происхождении Марии могла в корне изменить отношение евреев, из разбросанных по Римской империи диаспор, к проповедникам учения Христа. Ведь нееврейское происхождение Марии автоматически опровергало мессианство Христа. Именно поэтому и пришлось допустить небольшое умолчание в евангельских текстах.

Предположение о её нееврейском происхождении имеет обоснованную логику, но недостаточно для абсолютной уверенности. Поэтому надо рассмотреть и некоторые другие возможные доказательства. Среди них — поведение иудейского жречества, а также древние иудейские источники, скупо повествующие о событиях, связанных с жизнью Христа. Самому Иисусу и его учению эти источники уделяют совсем немного места, он почему-то не интересен иудеям, хотя, казалось бы, вопрос, был ли Иисус мессией, должен быть чрезвычайно важным для иудаизма. Главным аргументом, приводимым иудейскими мудрецами в качестве доказательства того, что Иисус не является их мессией, являются сомнения в его еврейском происхождении. В Торе Христос именуется не иначе, как «Иешуа Бен-Пантера», то есть Иешуа сын Пантеры. В других местах есть пояснение, что Пантера, римский солдат, грек по происхождению. Этим, в общем-то, всё доказательство и исчерпывается, в полном соответствии с Торой: «нет для иудея пророка не из народа его». Однако указанием на Пантеру иудейские священники давали своё заключение о нееврейском происхождении его отца, но ведь была и его мать Мария. С их точки зрения, её происхождение им было ясно и не требовало даже доказательств. Если Мария не была еврейкой (а в этом почти нет сомнений, иначе все евангелисты подробно рассказали бы о её родословной), тогда кем она была? Судя по тому, как быстро её отдали в храм, она не была даже родственницей её приёмных родителей Иоакима и Анны, и уж кто-кто, а раввины из Храма, впоследствии вынесшие свой вердикт на Синедрионе, это прекрасно знали и поэтому не приняли мистическую силу новоявленного мессии. Отсюда и их вопросы к Иисусу, наполненные сарказмом: «Не от бесов ли сила твоя?». Скорее всего, в реальности всё обстояло так, как принято было в древнем мире; Иоаким был вынужден перед лицом скорого отхода в мир иной как-то искупить свой грех перед еврейским Богом. Одним из способов могла быть покупка маленькой девочки на невольничьем рынке, с тем чтобы, удочерив её, исполнить свой долг праведного иудея и формально пополнить число евреев. Девочку нельзя было покупать у еврейских родителей, так как в этом случае это осталось бы только заслугой её реальных родителей — тоже евреев. Поэтому дети покупались только из неевреев — только так можно было исполнить завет перед Богом — «плодитесь и размножайтесь». Другой вопрос, что формально Иисус был иудеем, так как прошёл обряд обрезания и т.д., но это только формально, и скорее всего, после серьёзных рассуждений раввины признали, что он чужак. Именно потому претензии Христа на титул «царь Иудейский» для них звучали кощунственно и казались намного большим преступлением, чем преступление Варравы. Учитывая, что это было время национальной борьбы с римским владычеством, этническое происхождение Иисуса было чрезвычайно значимым фактором, не говоря уже о религиозном смысле прямых указаний Торы. Все это придает событиям двухтысячелетней давности совершенно иной смысл. И в том, что иудеи не признали в чужаке своего мессию, было их священным правом.

Вместе с утратой этих оснований утрачивается основа для связи христианства с иудаизмом, рассыпается вся стройная вертикальная конструкция, в соответствии с которой существует Единый Бог иудеев и христиан. Связь нации со своей нуминозной силой, наличие этнической божественной силы в корне противоречит христианской доктрине, не говоря уже о том, что рушится связь христианской системы с ветхозаветным иудаизмом. Национальное, кровное родство есть важнейшее в части связи с нуминозным, именно эту непреложную истину знали иудейские жрецы отвергнув Христа, как чужого пророка. Для евреев Иисус был чужим и чуждым человеком, не имевшим никакой кровной связи с еврейским народом и поэтому, в понимании евреев, не мог иметь связи с их Богом и, в свою очередь, представлялся им носителем связи с иной нуминозной силой. Ошибались ли они? Мне кажется, что спустя две тысячи лет сами евреи могут с полным основанием сказать, что нет, а мы можем только это подтвердить. Где те евреи, принявшие христианство две тысячи лет назад? Их нет. Где те «эллины» и народы, царства, принявшие тогда христианство? Их нет — лишь археологи копаются в древних Римских и Византийских развалинах, а мы слышим пересказ Евангелия на мёртвых языках. Даже те греки, которые населяют нынешнюю Грецию — это лишь остатки уцелевших в диких горах крестьян, спустившихся с гор. Они имеют мало общего с тем эллинским многочисленным народом, населявшим некогда огромную Империю. Евреи же, как поётся в известном иудейском религиозном гимне, «евреи всё живут», являя собой мощную силу, спустя и две тысячи лет, под покровительством своего Бога. Получается правы были в своём упорстве члены того древнего Синедриона, сохранив связь со своим еврейским Богом. Правы они были и в другом, рассматривая нуминозную силу, наполнявшую Христа, как чуждую и враждебную своему народу.

Вернемся к эпизоду с Жанной д, Арк. Здесь есть смысл напомнить, что её привлекли к церковному суду по подозрению в ереси и колдовстве. Под ересью понималось отклонение от ортодоксальной веры и норм поведения христианина, под колдовством — общение с нечистой силой. На процессе Жанны, она и её обвинители были согласны между собой в одном единственном пункте: подсудимая является орудием сверхъестественных сил. Но каких именно? Здесь мнения судей и подсудимой решительно расходились. Сама Жанна неколебимо верила в божественный характер своей миссии, однако инквизиция была другого мнения. Её обвиняли в связи с дьяволом, которая основывалось, во-первых, на том, что подсудимая у себя на родине поклонялась «дереву фей», известному как Волшебное дерево Бурлемона и, во-вторых, на том, что она действовала по воле «голосов» и видений. Последнему пункту следствие инквизиции придавало исключительно важное значение. Здесь не упускалось из виду решительно ничего. Когда подсудимая впервые услышала таинственный голос? Когда он говорил с ней в последний раз? Сопровождался ли он появлением света? Откуда этот свет исходил? Между Жанной и следователем произошел такой диалог:

  • — На каком языке говорили с тобой святые? (Вспомним, что священным языком католицизма во Франции была латынь).
  • — На прекраснейшем, и я их хорошо понимала.
  • — Как же они могли говорить, не имея органов речи?
  • — Я оставляю это на усмотрение господа. Их голос был красив, мягок и звучал по-французски.

» Спрошенная, ненавидит ли бог англичан, отвечала, что ей ничего не известно о любви или ненависти бога к англичанам и о том, как он поступит с душами. Но она твердо знает, что все они будут изгнаны из Франции, кроме тех, кого найдет здесь смерть» Явное свидетельство по мнению инквизиции избирательности сил с которыми общалась Жанна . «Голоса» и видения были главным предметом внимания следствия. Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровении» , а также отвратительные личные качества обвиняемой указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляют собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения» . Профессора полагали, что духов, наславших эти наваждения и доставивших тем самым столько неприятностей англичанам, звали Белиал, Сатана и Бегемот. В истории с Жанной христианская церковь выступила как последовательный и ярый борец с чудом имеющим этнический источник. Хотя через двадцать пять лет после казни на костре Жанна и была формально реабилитирована, но сомнения в силах, с которыми она общалась, у католической церкви остались и поэтому сподобились признать её святой спустя целых шестьсот лет, в 1920 году, скорее как образ, но не как реального человека.

Однако мы должны обратиться в первую очередь к себе, к нашему русскому пространству. Казалось бы, погружённое после 1917 года в состояние агрессивного атеизма общество должно было утратить всякую связь с этническим нуминозным эгрегором. Тем более, что и до этого ощущение и духовная связь было подавлено, искажённо православием, как я уже писал, ЗАПРЕТОМ. Однако подобные мысли могут прийти в голову только материалисту. Наоборот, годы официального атеизма очистили народ от православной традиции, а последующее освобождение от тоталитаризма предоставило возможность свободного проявления духовных чувств. И народ, в противоположность ожиданиям политиков, не вернулся в православие. Стали происходить удивительные вещи: древняя нуминозная сила пришла в русский мир. Достаточно взглянуть на многочисленные издания, на сотни сайтов в Интернете, где люди, называющие себя язычниками, родноверами, постигают национальную иерофанию, слышат голос своей нуминозной силы. Под воздействием её они собираются и совершают языческие, казалось бы, забытые и утраченные обряды и ритуалы, возрождая, восстанавливая их каким-то неведомым путём. Появились целые общины, оперирующие древними образами. Сотни тысяч людей представляют ныне это явление. Литература, появившаяся в последние 15 лет и посвящённая воссозданию русского национального мифа, эпоса, магии, насчитывает миллионы, десятки миллионов томов. Она востребована, хотя речь в ней, зачастую, идёт о предметах, абсолютно удалённых от мирских, сиюминутных потребностей; информация, данная в них, идёт вразрез с культурной традицией советской и досоветской эпох. Кто-то, возможно, возразит, что не было подобного на Руси раньше, в этом случае не надо сбрасывать со счёта атмосферу жесточайшей духовной цензуры, царившей на протяжении тысячи лет. Да и что могло дойти из этого тёмного, душного времени. Известно, что требованием церковных властей было уничтожение всех свидетельств языческого прошлого Руси. Церковь знала силу национального нуминозного эгрегора. И все же даже в этой атмосфере мы можем обнаружить присутствие собственного, этнического духовного пространства. Раз за разом в том или ином виде оно заявляло о себе. Вспомним стихотворение Сергея Есенина, являющееся, безусловно, одним из лучших, — «Гой ты Русь моя родная». Оно заканчивается словами:
Если крикнет Рать Святая,
Кинь ты Русь, Живи в Раю,
Я скажу, не надо Рая,
Дайте Родину мою.

Что это, как не противопоставление христианской Святой рати и христианского Рая этнической Родине — Руси, пространству, где, по ощущениям поэта, обитает его Дух.

4. Аспекты общественной морали

В чём можно проследить взаимосвязь нуминозного эгрегора этноса и повседневной жизни нации. Не является ли Священное, пространством только эзотерических колебаний и что в реальности, при построении общественного, приходит из нуминозной сферы в повседневность. Как следование или наоборот пренебрежение импульсам нуминозной силы отражается в успешности или неуспешности государства. Ответ можно продемонстрировать на близких примерах советского государства или постсоветской, ельцинской России. На фоне пышных деклараций и демагогии, провозглашающих самые светлые идеалы, процветает циничный обман и ложь, возведённая в практику, повальная коррупция во всех органах власти. Даже самые хорошие законы и даже самые благие призывы не в состоянии никак возыметь действие на людей, ибо, без связи с душой, духом человека всё внешне благое есть пустые слова, повисающие в воздухе. Почему так происходит? Говорят — совесть молчит. Действительно, феноменом, в котором проявляется нуминозное у каждого человека и через который он ощущает голос своего Бога — это совесть. Юнг в своей короткой, но гениальной работе «Совесть с психологической точки зрения», пишет: «Специфика «совести» состоит в том, что это есть знание или весть об эмоциональной ценности представлений, имеющихся у нас по поводу мотивов наших действий. Уже из этого определения видно, что совесть является сложным феноменом, состоящим частью из элементарного волевого акта или сознательно необоснованного стремления к действию, а частью из разумного чувства. Это ценностное суждение, отличающееся от интеллектуального суждения тем, что наряду с объективным, всеобщим, предметным его характером в нем заметна и отсылка к субъективному. Ценностное суждение всегда предполагает субъекта, так как оно предполагает, что нечто прекрасно и хорошо «для меня» . Если же утверждается, что нечто прекрасно и хорошо для кого-то другого, то мы имеем дело с суждением необязательно ценностным — оно может быть утверждением интеллектуального порядка. Сложный феномен совести, таким образом, состоит как бы из двух уровней. Один из них, образующий основание, содержит в себе психическое явление, а другой — своего рода надстройка содержит утверждающее или отрицающее суждение субъекта».

Причём — «Совесть является автономным психическим фактором. В этом сходятся все, кто не отвергает ее прямо. Это видно из представления о ней как о vox Dei, «гласе Божием» , часто вступающем в резкое противоречие с субъективными намерениями, принуждающем к далеко не добровольному решению». То есть Юнг отмечает, что совесть выступает в качестве самостоятельного субъекта, порой противоречащего субъективным интересам индивидуума. Не случайно мы знаем такие понятия, как «заглушить совесть», «обмануть совесть» — речь идёт о некой автономной силе, которая контактирует с человеком. И далее Юнг заключает: — «При объективном рассмотрении, т.е. без рационалистических предпосылок, совесть притязает на божественный авторитет, заявляет о себе как vox Dei». Другой вопрос, как реагирует человек на голос совести, но это уже другой аспект. Поэтому попытки искусственного создания некой искусственной совести основанной на формальных законах государства бесперспективны. Совесть, словами Юнга: «Это не умничанье рассудка, а первичный голос самого феномена, нуминозный императив». Без этого императива, присходящего из нуминозных глубин к человеку, совесть его спит. Не отзывается она на формальные призывы и законы человеческие произведённые без участия нуминозного эгрегора. Поэтому и позывы светского государства, отрицающего этническую уникальность человека, и вместе с этим отрицающих и его нуминозный мир, остаются без отклика.

5. Кровь и нация

Наверное, было бы важно ответить на вопрос: как в этом земном мире приходит обретение новых членов национальной общности? Каким способом нуминозный этнический Дух и ощущение принадлежности к нации приходит к человеку? Подобный вопрос, поставленный в контексте бытующих формальных представлений о природе национального, приводит к формальным же ответам, которые порождают, в свою очередь, спекуляции. Не будем углубляться в рассмотрение глобальных подходов, а укажем на то, что имеет место у нас, русских. Общим местом таких спекуляций являются доводы типа: «Он вырос здесь среди русских» (предполагается, стало быть, где-то что-то почерпнул, приобщился) или: «Я люблю русскую культуру, живу ею и чувствую себя русским человеком». Действительно, если основой национального бытия есть духовный мир, почему такое приобщение невозможно? Ответить на этот вопрос необходимо, причем ответить как можно основательней, чтобы не оставалось места спекуляциям. Здесь много говорилось о взаимосвязи между физической, земной, вещественной реальностью и реальностью нуминозной, сакральным миром, духовным пространством, астральными сферами обитания духа и богов. Эти реальности, область естественного и область сверхъестественного, несоизмеримы, но они должны пересекаться, взаимопроникать, быть связанными друг с другом как причина и следствие, вопрос и ответ, источник и завершение. Поэтому очевидна, во-первых, связь между субстанциями — телом, душой и духом, связь между тремя ипостасями бытия — природой, психикой и нуминозными силами. Во-вторых, очевидно, что эта связь должна как-то проявляться в физической реальности, должен быть физический аспект, вещественный, материальный образ этой связи, она должна иметь для себя в этом мире какую-то материальную форму воплощения. Иными словами, в физическом мире есть некая субстанция, которая связывает человека с его духовной родиной. И этой субстанцией, посредством которой душа человека связана со своим источником, с лежащими в её основе нуминозными глубинами, является кровь. Кровь, которую родители передают своему ребёнку,- это квинтэссенция духовного родства, материя, в которой содержится и посредством которой передаётся из поколения в поколение священная связь. Голос крови — это и есть голос нуминозных глубин, голос предков, vox Dei, голос Бога. Вне этой связи не может возникнуть приобщения, только лишь фантом, мираж, иллюзия.

Подтверждением этому служит всё религиозное наследие человечества, вся его культовая история и эзотерический опыт, ибо с древнейших времён кровь считалась субстанцией души, духовным соком, оживлявшем тело и одухотворявшем душу человека, связывавшим его через цепь поколений с началом, к которому он, следуя этому голосу — голосу крови, должен прийти в конце. «Ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его»,- сказано в Книге Бытия. Этим объясняется священное отношение к крови во всех древних верованиях и культах. С одной стороны, считается величайшим грехом пролитие и потребление крови. «Я сказал сынам Израилевым: не ешьте крови ни из какого тела, потому что душа всякого тела есть кровь его: всякий, кто будет есть ее, истребится»,- гласит древнееврейский Левит. С другой стороны, кровь, будучи квинтэссенцией духовной сущности живого существа, его душою, должна быть отдана Богу в жертву, она принадлежит Ему от начала и должна быть Ему возвращена. Символическим выражением этого процесса является распространённый во всех древних культах ритуал жертвоприношения, означавшего одновременно и очищение и освящение кровью закланной жертвы. «Они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца».

Этот священный образ, выраженный в обряде жертвоприношения, имеет двоякий смысл, данный ему уже Новым Заветом, то есть приходом на землю Христа. Христос стал олицетворением обратной жертвы, жертвоприношения Бога, принесения Богом себя в жертву людям. И кровь Бога стала символом духовного очищения. Как сказано в Откровении, «во Христе Иисусе, которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру, для показания правды Его в прощении грехов, соделанных прежде».

Итак, кровь есть сосредоточение духовного естества, нуминозных сил, священной сущности души. Метафорически это относится не только к человеку, но ко всякой святыне, тем самым представляя её как живую сущность, творение Бога, а не человеческих рук, творение, в котором дышит божественный дух. Кровь завета означает самую его суть, кровь закона означает его дух. Таким образом, кровь и освящает, и очищает, и оживотворяет, и одухотворяет, и обожествляет. «Моисей,- сказано в послании к Евреям,- произнеся все заповеди по закону перед всем народом, взял кровь тельцов и козлов с водою и шерстью червленою и иссопом, и окропил как самую книгу, так и весь народ, говоря: это кровь завета, который заповедал вам Бог. Также окропил кровью и скинию и все сосуды Богослужебные. Да и все почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения».

Практически во всех древних религиях и культах кровь считалась божественным элементом жизни, который действует в телах людей. Роль крови как субстанции, в которой сосредоточены духовные силы и душевные свойства её обладателя, прекрасно понимали и адепты сатанинских и дьявольских культов. Этим объясняется не только вера в вампиров и ламий, но и, например, представление о том, что договор с дьяволом должен быть подписан кровью или скреплен кровавой печатью.

Древняя как мир процедура кровопускания (и её современный вариант — переливание крови) тоже имеет религиозные и магические корни. В её основе лежит не научная, а глубоко религиозная вера в священное значение крови, древняя языческая вера в то, что кровь является субстанцией жизни, квинтэссенцией духа. В древности болезнь понималась как ослабление в крови жизненных сил, которые пополнялись за счёт вливания чужой, здоровой крови. То же представление о крови было и в античные времена. Гиппократ, например, полагал, что кровь настолько способна изменить качества и свойства человеческой души, что злой человек, употребляя кровь овцы, может стать добрым.

Кровь — это материя духа и субстанция души, насыщенная нуминозной энергией и несущая сакральную информацию, которая передаёт и определяет духовную принадлежность, происхождение и родство человека. То есть кровное родство, единство крови означает первооснову для родства духовного, общности духа. Христианство полностью исходит из этого же понимания значения крови, кровного родства для духовного приобщения, но в реальности утрирует его, формализует кровное неким актом. В христианстве это значение крови возведено в ранг только священного образа: чтобы приобщиться к Богу, нужно выпить Его кровь, принесённую в жертву людям, и без этого символического таинства евхаристии никто не может пребывать во Христе. «Если не будете пить Крови Сына Человеческого, то не будете иметь в себе жизни»,- говорил Христос. В Его Крови и есть Его Завет. «Сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание»,- сказал Христос на тайной вечере. И именно кровь Христа в обряде причастия является субстанцией, должной связывать всех христиан, объединять их в некое духовное братство, определяющее их духовное родство. «А теперь во Христе Иисусе вы, бывшие некогда далеко, стали близки Кровию Христовою». Так христианство восприняло и выразило древнейшие духовные знания о священном значении крови — соединять духовно родственные души друг с другом и непосредственно с источником, с духовной родиной, с очагом нуминозных сил. Но даже культовым испитием крови Христа не удалось заменить истинное кровное родство — вся история христианского мира есть история взаимного истребления. Могут ли единые в духе люди так ненавидеть и так уничтожать друг друга?

В древней славянской мифологии кровь была основным священным образом языческого культа. Древние славяне считали кровь средоточием жизненных и нуминозных сил, обиталищем души. Кровь олицетворяла идеи рода и родства, кровного и духовного. Отсюда появились многие формы сугубо ритуального родства: кумовство, молочное родство и особенно побратимство, при заключении которого «пили» или «слизывали» кровь друг друга. Отсюда же возникла и древняя идея кровной мести, столь распространённой у южных славян, которые верили, что душа убитого не обретет покоя до тех пор, пока его кровь не будет отмщена его родственниками. Согласно верованиям болгар, пролитая кровь ходит тенью за убийцей и взывает к отмщению. Также и по украинскому поверью, душа человека находится в крови. Такое убеждение, интерпретированное на самые разные лады, широко представлено в фольклоре, народных сказках и сказаниях славянских народов. А ведь фольклор, народные сказки — это одна из самых известных форм выражения архетипических идей. Ни один из фольклорных образов и сказочных мотивов не случаен, не произволен, а восходит к некоей безусловной, изначальной, априорной идее, к объективному прообразу, не подлежащему ни критике, ни сомнению. В славянских сказках герой оставлял дома частицу своей крови, которая чернела, если герой погибал. В древнерусских и словацких сказках братья узнавали судьбу друг друга, втыкая в дерево ножи: если брат был жив, то из ствола текла кровь, если умер, — вода. Общий для всех славян мотив произрастания растений, цветов и деревьев из крови умерших есть также и в древнегреческой мифологии, согласно которой розы появились на земле от капель крови растерзанного Адониса.

Со священным значением крови как духовной субстанции души, носителя жизни, связано и табу на потребление крови в пищу, распространённое почти во всех древних верованиях. Употреблять кровь следовало исключительно в ритуальных целях, и даже капля крови, случайно пролитой при этом на землю, считалась величайшим грехом. Полученную при обрядах жертвоприношения кровь жертвенных животных жрецы использовали для увеличения плодородия земли и скота и наделения людей здоровьем. Ею защищались от сглаза и несчастий, с её помощью вызывали дождь. То есть кровь означала жизнь и очищение. Ее выливали на порог дома или хлева, под плодовые деревья, в огороде, у очага, кровью обмазывали ворота, дома и лица людей.

В обрядах ламаизма вместо крови используется жидкость красного цвета, символически обозначающая кровь. При этом кровь, в полном соответствии с религиозной философией Востока, олицетворяет здесь не жизнь, а, наоборот, отречение от жизни, отречение от страдания сансарического бытия. В тибетской Книге Мёртвых на одиннадцатый день навстречу умершему выходят пьющие кровь божества из Рода Лотоса. Однако, на самом деле, эти божества, одно — с чашей, другое — с черепом, полными кровью, являются Отцом и Матерью в единстве. Книга предписывает не боятся их, ибо они — божества-хранители, порождённые собственным разумом самого умершего. Постигнув это, умерший становится Буддой. То есть и в этом случае кровь представляет собой духовную субстанцию, связывающую человека с его нуминозной первоосновой, определяющей его принадлежность к той или иной духовной сфере. А эта принадлежность, в свою очередь, обуславливает приверженность человека к той или иной философии, религии, образу мышления и миросозерцания.

Таким образом, испокон веков было известно, что кровь является критерием родственной и духовной общности. По-разному интерпретированное, это знание лежит в основе практически всех древних верований и культов. А родственная и духовная общность — это не что иное, как общность национальная. Именно кровь объединяет людей в единый народ, формирует нацию, ибо именно через кровь человек связан с нуминозным очагом, с духовным источником своей жизни. То есть, основа национальной общности есть Дух, связанный с этнической нуминозной силой, а национальная общность — духовная общность, где приобщение приходит через кровное родство. Нация — это наследники завета, заключённого со своим Богом, носители одного духовного наследия, полученного вследствие этого завета, выходцы из одной священной земли, уроженцы одного духовного пространства. А обеспечивает это духовное единство кровь, из поколения в поколение она сохраняет духовную общность, связывая людей в одну нацию. Кровь — это способ существования духовных связей в вещественной реальности.

В современном мире древняя истина о том, что кровь является символом и критерием духовной и родственной общности народа, получила уже научное подтверждение, что, однако, послужило ей далеко не на пользу. Данные о биохимическом составе и белковой структуре крови и другие научные исследования дали толчок к появлению всевозможных экстремистских идеологий, нелепых воззрений и мнений, объясняющихся природной склонностью человека впадать в крайность. Самым патологическим вариантом извращения идей наследственности и генетической информации стал фашизм с его культом чистоты крови. Но не только немецкая нация стала жертвой «кровного» помешательства. В Японии, например, идею кровной общности возвели в своеобразный культ группы крови, основанный на убеждении, что биохимический состав крови определяет тип человеческой личности. Уже в начале прошлого века, вскоре после открытия чешским учёным Янским четырех групп крови, в Японии стали формировать элитные подразделения армии и флота с учётом группы крови. А несколько десятилетий назад японец Масахико Номи положил начало своеобразному родственному клану специалистов по исследованиям социально-психологического аспекта биохимического состава крови. Подобно Гиппократу, который двадцать пять веков назад поделил человечество на четыре конституциональных типа, обусловленных смешением четырех основных гуморальных компонентов — «соков организма», Номи разработал систему деления людей на четыре психологических типа, напрямую зависящих от группы крови. При этом самые положительные черты характера, согласно этой схеме, имеют носители I группы крови, что едва ли является случайностью, если учесть, что именно она наиболее распространена среди японцев. Данные о группе крови в Японии требуют при посещении страны, при поступлении на работу. Такое «групповое» увлечение жителей Страны Восходящего Солнца, конечно, нельзя считать просто модой. В её основе лежит опять же религиозный смысл, стремление нации к духовной сплочённости, к внутренней гармонии, стремление после банкротства прежних объединяющих принципов — сословных и клановых — найти новую форму выражения вечной идеи духовного и кровного родства.

Но Дух не физическая субстанция и не подчиняется законам статистики и голой арифметики. Эти примеры разного рода крайностей, представляющих собой помесь идеологии и суеверия, приведены здесь не случайно. Бессмысленно высчитывать чистоту крови того или иного человека по его предкам, для приобщения важен сам факт её наличия, кровная связь. Теоретически, наверное, достаточно наличие хотя бы капли какой-то крови, одного из череды предков, для того, чтобы его нуминозная сила полностью и абсолютно предопределила в душе человека его нуминозную связь. Может, поэтому время от времени мы узнаём, что люди после стрессов или каких-то событий вдруг начинают говорить на непонятных, древних языках. Народов уж нет давно, а боги их живут, дух этого народа пробуждается через череду поколений.

Очень важно понять, что объединяющее и одухотворяющее значение крови — это истина, и из неё не надо делать никакой идеологической или пропагандистской системы, доводить её до абсурда и высчитывать сотые доли процентов в десятом поколении для определения расовой или этнической чистоты. Нужно просто уяснить для себя священный смысл кровной связи, осознать всю глубину этого смысла, понять, что кровь является связующей субстанцией между людьми определённого духовного наследия и их духовной родиной, что связь с нуминозной силой нации поддерживается только кровным родством. Понять не для того, чтобы впасть в очередные псевдонаучные идеологии, а для того, чтобы почувствовать эту кровную связь, начать прислушиваться к голосу крови и научится слышать в нём голос своего Бога. И если понимать значение крови как той субстанции, которая передаёт человеку дух и связь с нуминозной силой, тогда становится понятным, что важен сам факт наличия крови, но не важны пропорции. Можно быть наполовину русским или даже на три четверти, но нести в себе дух и нуминозную связь того, второго народа, будь она всего лишь четвертью. А может быть и прямо наоборот, имея всего четверть русской крови или даже одну восьмую, шестнадцатую, тридцать вторую, родиться абсолютно русским. Важен сам факт, самоощущение. Человек приходит на землю, уже будучи частью своего народа, в нём искра его богов, он слышит глас его нуминозной силы.

Однако для того, чтобы быть до конца честным, нельзя не упомянуть, что сугубо гипотетически есть возможность пробуждения в человеке, рождённого в одной нации, Духа другого народа. Для понимания можем обратиться к пояснениям иудейских раввинов о том, почему души тех или иных евреев в исключительных случаях приходят через неевреев по рождению. Вот лишь одна цитата, взятая из раздела вопросов-ответов религиозного еврейского сайта: «Почему? Причина в Сатане. Сатана, по праву, постоянно мекатрэг (требует наказания) на еврейский народ, и тем самым мешает приходу в мир высоких и больших еврейских душ. Что делает Бог, чтобы его обмануть? Приводит в мир такие души через геров (Геры — люди, рождённые неевреями, но ощутившие себя евреями и принявшие иудаизм. Авт.).» Если в исключительных случаях такое действительно возможно для евреев, можно предположить, что это же относится к другим народам, в том числе и русскому. Подчёркну еще раз, речь идёт отнюдь не о рядовых и массовых явлениях, а о чудесных, исключительно редких проявлениях нуминозной силы в людях большой и высокой души.

И опять хочу заострить внимание, что речь может идти только о сакральной связи с нуминозным космосом, но никак она не может возникнуть в результате культурологического, языкового или юридического приобщения. Человеческое не властно над нуминозным. Привязанность человеческой души к той или иной нуминозной силе, явленной человеку через кровь, в полной мере не поддается осознанию. Неведомы нам и те возможные отношения, которые могут существовать между различными нуминозными силами. Ясно одно, что для человеческой души нуминозная сила есть абсолютное и законченное пространство, мир, вселенная, ойкумена. Именно поэтому два нуминозных мира не могут гармонично сосуществовать в одной душе, как не могут и две личности. Подобное столкновение неизбежно ведет к коллизиям, человеческим трагедиям или безумию.


Назад1. Христианская догматика не отрицала существование этнических божеств, национальной силы, однако определяла ее как отрицательную, демоническую, ложную, от которой каждый христианин должен отречься.

2. История и участь Византии, канувшей в лету,- самый яркий и наглядный этому пример.

Содержание

V. НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

1. Симптомы отречения от священных основ

К чему приводит отказ от священных основ, от попытки быть в гармонии с миром духовным, в котором лежит суть нашего мироздания, нашего космоса, где живёт наш национальный Дух? На этот вопрос нельзя ответить просто, но именно ответ на него есть смысл этой книги.

С древнейших времён известны две фундаментальные истины, лежащие в основании всех мировых религий. Первая из них заключается в том, что мудрость и знание — суть самое драгоценное имущество, сокровище более ценное, нежели все возможные блага. Ибо мудрость и знание уже сами по себе — счастье, и обладающий ими владеет всеми благами мира, не испытывая в них нужды, тогда как глупец и невежда никогда не будет вполне счастлив и доволен, несмотря на все свои богатства, благополучие и удачи. «Главное — мудрость, приобретай мудрость, и всем именем твоим приобретай разум», — сказано в притчах Соломона. «Примите знание моё, а не серебро, — говорит мудрость устами мудреца, — лучше знание, нежели отборное золото». Вторая же истина состоит в том, что путь, ведущий к истинному знанию, самое надежное средство познания мира — это болезнь и несчастье. «Ибо кого любит Господь, того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну своему. Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрёл разум!», — говорил Соломон. Уже в герметических учениях первых Посвящённых эта мысль формулируется как непреложный закон человеческой жизни, особенное значение приобретший в христианской религии и с новой силой проявившийся в прошлом веке, в философии волюнтаризма, в искусстве и науке психоанализа. «Болезнь как средство познания» — лозунг философии жизни и философии смерти, провозвестниками которых были великие Шопенгауэр, Фрейд, Ницше, Юнг. Однако дело вовсе не в учениях и не в эпохах, дело в самой сути человеческого бытия и природы человека. Так уж устроен человек, что только страдание может заставить его одуматься, только болезнь и несчастье способны, если ещё не открыть глаза, то хотя бы навести на мысль о том, что что-то не так, и, следовательно, побудить к исправлению ошибок и поиску иных путей.

В основе такого поведения лежит не только собственно желание счастья, но, главное, ощущение, подозрение, подсознательная уверенность человека в том, что он создан для счастья, что благополучие — самое естественное состояние, соответствующее естественному состоянию Вселенной, тогда как несчастье и болезнь есть отклонение, ненормальное, неестественное положение вещей, противоречащее вселенскому миропорядку. Это чувство, в свою очередь, происходит от интуитивного знания каждого человека о гармонии Вселенной, о том, что жизнь, дарованная Богами, и Божественное творчество вообще есть благо. Человек же, будучи частицей и подобием Вселенной, должен соответствовать её гармонии, прийти к единству с ней и со своим Божественным источником, следовательно, стать носителем и источником блага. Поэтому болезнь, невзгоды и несчастья воспринимаются человеком как ненормальность, неестественность, как аберрация, как нечто, чего быть не должно. Проблема в том, что подобное восприятие хоть и верно, но не полно, оно не даёт главного знания, без которого невозможно ни исправление, ни исцеление. Это знание о том, что болезнь — лишь симптом, что она не сама по себе является отклонением и аберрацией, а сигнализирует о таковых, свидетельствует о том, что человек отклонился от своего пути, от пути истины, ведущего к гармонии. Болезнь, несчастье — это видимое и ощутимое следствие ошибок, невидимых для нашего замутнённого повседневностью и близорукого зрения, это — физический симптом тех духовных болезней, которых мы из-за своей огрубелой и приземлённой натуры уже не замечаем. Бороться, следовательно, нужно не с болезнью как таковой, а с её причиной, с тем недостатком, с той ошибкой, духовным недугом, о которых она сигнализирует. В этом смысле болезнь и несчастье не то, чтобы благотворны, но необходимы, необходимы как свидетельство наших ошибок и побуждение к познанию высших законов бытия, к постижению истинных путей и исправлению путей пройденных, неправедных.

То, что несчастье и болезнь являются источником и средством познания не означает, будто счастье и благополучие есть признаки невежества. Наоборот, их можно рассматривать как свидетельство и прямое следствие верного миропонимания, истинного знания и правильного пути. Внешнее благополучие должно быть естественным следствием внутренней гармонии. Всегда ли оно таковым является — другой вопрос, важно то, что несчастье и болезнь должны пониматься как результаты искажённого мировоззрения, отклонения от предначертанного пути, несоответствие земных путей путям небесным, чаще всего происходящее от неведения, от банального незнания своего истинного предназначения, незнания собственной природы. Выражаясь религиозным языком, болезнь и несчастье — это и наказание и предупреждение, иначе говоря, посредством них Бог учит человека. 1 >> В счастье, среди благополучия и довольства у человека не возникнет мысли об исправлении, вообще о том, чтобы что-то менять. Только болезни и невзгоды могут заставить его задуматься о своих причинах. К сожалению, далеко не всегда поиски этих причин человек начинает с себя, куда чаще он ищет их во внешних обстоятельствах, в окружающем мире, а то и вовсе принимает за случайность, не понимая глубокой, духовной, исполненной смысла природы этих причин. А причины эти лежат не где-нибудь, а внутри самого человека, в его искривлённой, обмирщавшей душе, заплутавшей бесконечно далеко от верного пути, не только отставшей, отбившейся от духа, но и растерявшей в своих блужданиях всякие духовные ориентиры.

Настоящее плачевное состояние России, более того, её несчастливое положение на протяжении многих столетий, все те невероятные по масштабам напасти нашего народа, бедствия и неудачи, социальные болезни, нравственная и материальная нищета, войны и внутриполитические катаклизмы,- все эти горести естественным образом приводят к мысли о том, что, очевидно, мы выбрали неверный путь. Самый важный, актуальный и естественный для России вопрос сегодня: почему мы так плохо живём? Слава Богу, пусть дорогой ценой, ценой несчастий и лишений, но мы всё же понимаем ошибочность нашего выбора. Понимаем то, что слова Ленина «верной дорогой идёте, товарищи» были ложью, заблуждением, каковыми раньше являлось для России и её имперское прошлое и теперь является её псевдодемократическое федеративное настоящее. Почему «слава Богу»? Потому, что цена непонимания заблуждения России, заблуждения давнего и основательного, цена неведения о тяжёлой духовной дисгармонии с вселенским укладом, с божественным устройством мира, цена незнания того, как далеко мы отошли от должного, естественного для нас образа жизни и миропонимания, и цена продолжения ложного пути может быть гораздо, несоизмеримо выше. Неведение, беспечные шаги вслепую, поперёк начертанного Богом пути могут стоить России самого факта её существования. Увы, ответ на верно поставленный вопрос ищется где угодно, начиная историческими и заканчивая климатическими условиями, только не там, где следует. Самые жестокие удары приводят лишь к тому, что страна мечется из стороны в сторону, из одной крайности в другую, непрестанно мучается мыслями о том, кто виноват, что делать и как спасти Россию, но продолжает ошибаться и страдать. Причиной тому — всё то же неведение, непонимание принципов и основ мироздания, единства и взаимосвязи всего и вся, незнание основного закона причинно-следственных связей, на котором зиждется Вселенная и которому подчинена судьба всякой самой малой её частицы.

2. Законы Вселенной и нация

Согласно закона причинно-следственных связей, закону возмездия, известному издревле, но теперь не столько забытому, сколько пренебрегаемому, за всё приходится отвечать, потому что ничто не проходит бесследно, ничто не исчезает в небытие, а остаётся как энергия и информация, возвращаясь в том же качестве, но в видоизменённой до неузнаваемости форме к своему источнику. Этот основополагающий принцип бытия был очевиден всем Великим Посвящённым, которые, так или иначе его сформулировав, передавали знание о нём человечеству в виде религий и религиозно-философских школ. Причинно-следственная система восточного и античного метемпсихоза, христианская доктрина воздаяния, позднейшие философские учения о палингенезе, — все они основаны на понимании этого главного закона, обеспечивающего высшую справедливость и осмысленность мироздания, согласно которой всякий из нас пожинает плоды своих дел. Однако здесь речь идёт уже не только о нравственных и религиозных понятиях, но о жизнедеятельности вообще, и потому закон этот обеспечивает не только высшую справедливость мира, но его жизнеспособность как таковую. Всякое действие, слово, мысль — это энергетически заряженная информация, которая ни по логическим, ни по физическим законам, не говоря уже о законах нравственных, не может кануть в небытие — она сохраняется и, рано или поздно, непременно активизируется. Таким образом, негативно заряженную информацию, т.е. грехи, ошибки, дурные действия и помыслы человека, можно образно сравнить с эриниями греческой мифологии. Как энергетические сгустки ярости, злобы, обиды, зависти, безумия, они носятся в невидимом для нас информационном пространстве Земли, всегда вблизи своей жертвы, ожидая своего часа, чтобы отомстить ей за её проступки и грехи. И не случайно позже эти мстительные существа получили куда более лестное имя — эвмениды (благомыслящие), поскольку их главной функцией была не просто месть, но соблюдение справедливости, миропорядка и закона. По словам Гераклита, без воли этих «блюстительниц правды» даже «солнце не преступит своей меры».

Нынешнюю эпоху люди называют веком энергетики и информации, даже не подозревая, насколько они правы и каков подлинный смысл этого понятия. Речь идёт не о тепловой, не о световой, не о магнитной, не об электрической и не о промышленной энергии. Также и информацию, о которой мы говорим, не найти ни в электронных, ни в печатных СМИ. Всегда, испокон веков, начиная уже с примитивных анимистических культов, человек имел представление об энергии, неосязаемой и невесомой движущей силе, проникающий во все тела, пронизывающей все миры — от самого грубого материального мира, низшего царства природы до тончайших духовных сфер — и соединяющей их между собой. Об этой идее — идее «разлитой повсюду магической силы, вокруг которой вращается все», писал также Юнг, называя её одним из основных архетипов коллективного бессознательного, то есть, тем, что мы вслед за Рудольфом Отто и Элиаде называем нуминозной силой. Но было бы опрометчиво предположить, что этническая нуминозная сила существует автономно. Она впаяна в Мировую Энергию, образует её и взаимодействует с ней. Это и «вечно живущий огонь» Гераклита, и огненный блеск «хаомы» персов, и сила судьбы стоиков, пронойа гностиков, энтелехия Аристотеля, воля Шопенгауэра, бессознательное Юнга и либидо Фрейда, если понимать последнее должным образом, то есть как любовь во всех возможных формах и видах её проявления.

В современном массовом сознании, к сожалению, учение о метемпсихозе, т.е. переселении душ, приобрело довольно примитивную форму, однако на самом деле оно обладает глубочайшим, эзотерическим, почти неисчерпаемым смыслом. Наиболее полная его картина представлена в философии Пифагора. Согласно этому учению, вселенская духовная энергия образует собою живые сущности — наши астральные тела. Дух всякого существа имеет форму, он пребывает в астральном теле, которое представляет собой душу существа, состоящую всё из того же эфирного элемента, энергии, посредством которой каждая сущность связана с Мировой Душой. Это — духовная индивидуальность, то, что на философском языке называется монадой. Она не рождается и не умирает, но сохраняется, и именно этот тезис привел позднее к открытию закона сохранения энергии.

В этом энергетическом теле, или, выражаясь современным научным языком, энергетическом поле человека, содержится вся информация о его прошлом, все его действия, слова, мысли. Всё это, переходя из физического на более тонкий, духовный уровень, остаётся в качестве информации, чтобы позднее снова воплотиться, вернуться к человеку в виде тех или иных физических событий, явлений, факторов его судьбы. Таков, в общих и грубых чертах, принцип кармы, иначе говоря, совокупности поступков, — принцип, согласно которому никакое, будь то телесное, словесное или мысленное действие, дело, акт, не проходит бесследно, но накапливается в нашем энергетическом поле и влечёт за собой определённый результат. Далай-лама Тибета учит, что страдание — только следствие, причина которого — дурное действие, у которого, соответственно, тоже есть своя причина — недисциплинированность ума, то есть, опять же, неведение. Согласно буддизму, всякое деяние имеет свою потенцию, под которой и следует понимать энергию, и потому страдание есть физическое, ощутимое воплощение накопленных в карме дурных потенций. Сансара же, то есть обусловленное причинно-следственной связью мировое колесо рождений и смертей, круговорот жизненных страданий — это результат осквернения психофизических совокупностей, иначе говоря, карм, то есть результат омрачённых действий, дурных мыслей и скверн. В принципе, христианское учение о воздаянии в этом смысле отличается от религий Востока куда меньше, нежели это может показаться на первый взгляд. Разница здесь, по существу, только во времени, в том, что в христианской картине мироздания воздаяние отодвинуто в неопределённое будущее, к мифическому Концу времён, тогда как согласно восточному миропониманию, наше настоящее есть уже результат нашего прошлого и причина нашего будущего. Сегодня, уже с иной стороны к тому же учению о кармическом принципе возмездия приходит современная наука, генетика, биоэнергетика, научно-религиозные концепции и школы. О теснейшем взаимодействии и взаимовлиянии материального и духовного миров человек знал всегда; современное выражение этого знания можно описать словами Лазарева, выдаюшегося современного практика и теоретика-экстрасенса, автора Системы полевой саморегуляции. «То, что сегодня является нашим духом, — пишет он, — завтра и послезавтра будет телами наших детей и внуков». Однако такая формулировка неполноценна, в неё следовало бы добавить слова «и нашими собственными телами», что верно вне зависимости от того, признаёте ли вы идею переселения душ или нет. У этой фразы есть куда более глубокий смысл, который можно выразить древней формулой браманов «tat twam asi», что значит «это — ты», и который сводится к основному, фундаментальному закону, к закону единства всего и вся. Подобие макрокосма Вселенной микрокосму человека и уподобление Космоса организму было, есть и будет главным гнозисом всех учений и эпох. Лазарев, в частности, говорит о том, что Вселенная является единым организмом, который продолжает дальнейшую дифференциацию с непрерывной связью и взаимодействием всех ее составляющих. Такая картина не может не натолкнуть на сравнение с человеческим организмом, появляющемся в результате многократного деления из одной клетки. Однако тот факт, что Лазарев упоминает лишь наследственную, родственную причинно-следственную связь, хотелось бы оговорить коротко, но отдельно.

Называя человека «информационно-энергетической системой», Лазарев пишет об общей кармической структуре родов, о том, что информация передаётся из поколения в поколение. Это действительно может показаться несправедливостью и потому требует разъяснений. Так, сам Лазарев, говоря о наследственной преемственности кармических структур, ссылается на косвенные упоминания о расплате детей за грехи родителей в Библии, которые и в самом деле при желании можно там отыскать. Однако в книге Иезекииля при этом сказано: «И было ко мне слово Господне: «зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина»? Живу Я! говорит Господь Бог,- не будут вперед говорить пословицу эту в Израиле. Ибо вот, все души — Мои: как душа отца, так и душа сына — Мои: душа согрешающая, та умрет. Если кто праведен и творит суд и правду… то он праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог». Также и в книге Иеремии говорится: «В те дни уже не будут говорить: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина», но каждый будет умирать за свое собственное беззаконие; кто будет есть кислый виноград, у того на зубах и оскомина будет». Здесь, во-первых, важно понять, что собственные духовные усилия человека никогда не проходят бесследно, они имеют величайшую, ни с чем не сравнимую, поистине чудодейственную силу и способны искупить любой грех, излечить любой душевный изъян, очистить, говоря в терминологии учения Лазарева, информационно-энергетические поля человека, то есть его карму, в чём и заключается справедливость и мудрость мироздания. Однако этим утешительным для всякого индивидуалистического сознания объяснением глубочайшая мудрость мироздания не исчерпывается. Тот, чья душа хоть в какой-то мере открыта для общения с духовной реальностью, способен понять более глубокий смысл этой мудрости, напрямую связанный с всеобщим единством, с брахманской формулой «tat twam asi» и христианской доктриной об ответственности каждого человека за грехи всего человечества. Помимо естественно присущей каждому нормальному человеку заботы и любви к своим потомкам и чувства ответственности за их судьбу, помимо понимания того, что духовные усилия человека, его стремление к Богу всегда и в любом случае исцеляют и оправдывают как его предков, так его потомков и его самого, существует знание ещё более сокровенное, знание о нашем глубинном духовном единстве. Обладая этим знанием, человек уже не только испытывает почтение к своим предкам и чувствует ответственность за своих потомков, он видит в первых своё начало, а в последних — своё продолжение, он воспринимает себя не как мимолётную вспышку эгоизма, загорающуюся с его телесным рождением и угасающую с его физической смертью, но как нерушимую, объективную сущность, то есть род, представителем которого он является. Конфуций считал почитание предков важнейшей частью бытия человека: «Если будут чтить умерших, помнить предков, то в народе вновь окрепнет добродетель» (Конфуций. Люньюй. Гл.1, ст.9). Поэтому его почтение к предкам и его ответственность за потомков из инстинктивных чувств переходят на уровень высшего знания, приобретают священный смысл. В этом и заключается идея родственной кармы. Едва ли, говоря: «расплата здоровьем детей выглядит нелепой с позиции человека, но на уровне поля нет людей, есть идеи», Лазарев осознавал, насколько его слова созвучны мыслям Шопенгауэра о том, что именно роду принадлежит настоящее бытие, ибо род, т.е. «связанные узами зачатия, следующие друг за другом однородные индивиды», — это объективная, распространённая во времени идея. «Сущность каждого индивида коренится, прежде всего, в роде, который существует только в индивидах». Всё это легко объяснимо, если учесть, что всякая живая сущность не происходит из ничего и не исчезает бесследно, она является частью единого информационно-энергетического потока, настоящее которого естественным образом связано с его прошлым и будущим, исходит из нуминозного пространства и возвращается в него. Этот простейший, очевиднейший факт признают все мировые религии, различаясь лишь в догматических его формулировках и здесь понимание того, что нуминозная сила имеет свою родовую принадлежность, имеет значение, хотя и отрицаемое наднациональными религиозными концептами. Шопенгауэр превосходно определил, в чём заключается эта разница. «Если христиане, — писал он, — уповают на встречу с ближними в мире ином, где все они восстанут во плоти и тотчас же узнают друг друга, то в остальных религиях это свидание происходит уже и теперь, но только incognito: именно, в кругообороте рождений и в силу метемпсихозы или полингенеза, те люди, которые состоят сейчас с нами в родстве и близких отношениях, возродятся вместе с нами в ближайшем рождении и будут иметь к нам те же или, по крайней мере, аналогичные отношения и чувства, что и теперь — дружественные или враждебные». Не трудно узнать здесь не только, скажем, буддистскую картину мира, но и каббалистическую, согласно которой одни и те же души снисходят в наш мир из поколения в поколение, всё более удаляясь от своего божественного начала, но при этом развиваясь, усложняя свою природу прямо пропорционально своей всё возрастающей греховности. Так, согласно Каббале, происходит аккумулятивный процесс накопления духовной информации в нашем мире. Лазарев дошёл до мысли о том, что «отношения людей друг к другу определяются кодировкой их полей». По словам самого Лазарева, такая система преемственности судеб, когда, к примеру, супруги в прошлой жизни также состояли в браке или просто были друг в друга влюблены, призвана служить великой задаче искупления, ради которого в настоящей жизни на нас насылаются те испытания, которых мы не выдержали в прошлой жизни. Впрочем, каждый из нас волен верить или не верить в переселение душ. Дело не в этом, а в теснейшем духовном единстве поколений, в умении расширить узкие, эгоистические границы своего потребительского «Я» и взглянуть на себя более широко, с духовной точки зрения, и с этой высоты увидеть себя в своих предках, своих ближних и своих потомках. В этом смысле наследственная карма выглядит совершенно разумно и справедливо. Но вернёмся к духовной индивидуальности, которой обладает всякая сущность, и к тому энергетическому полю, в котором хранится информация о нашем прошлом. Его плоды мы пожинаем в настоящем, и оно, в свою очередь, тоже запечатлевается в нашем астральном теле, чтобы снова проявиться, или как награда, или как наказание в нашем будущем.

3. Добро и зло

Признавая весь приведённый пласт выводов о родовых истоках ДУХОВНОЙ РОДИНЫ человека, проистекающих из его кровной связи с этническим нуминозным эгрегором, мы должны признать и другой не менее очевидный момент, вытекающий из приведённых в этой книги рассуждений. Это факт относительности ДОБРА и ЗЛА в каждой системе этнического нуминозного мироздания. Благие мысли и благие дела в одном этническом священном пространстве есть ХАОС И ЗЛО для пространства другого этноса. В общем, этот камень преткновения так и остался лежалым камнем в доктрине христианства. 2 >>

Описание и объяснение миропорядка, непосредственно связанного с идеей справедливости и категориями добра и зла, — главная задача религии. И именно с этой основной своей задачей христианская теология не справилось. Оправданием Бога занимается целое философское направление — теодицея, названное так Лейбницем, который тоже пытался объяснить, откуда и зачем появилось зло, если Бог всеблаг и всемогущ. Теодицея призвана согласовать существование зла с божественной благостью и всесилием. Такая задача теснейшим образом связана с философскими и космогоническими принципами религий, с вечным противостоянием дуализма и монизма, теизма и пантеизма. Убедительная философия предполагает стройную космогонию и обуславливает безупречную этику. Христианские и космогония, и теодицея, и этика оказалась наиболее уязвимыми. Хотя совершенной и с точки зрения разума, и в этическом смысле религии нет, все религиозные системы в той или иной степени страдают несовершенством, обусловленным несовершенством человеческого разума, так что в конечном счёте решение остаётся всё равно за сердцем и верой, за складом и склонностью человеческой души.

Такова главная дилемма всякой религиозной мысли — либо лишить Бога совершенства и статуса творца всего сущего, оставив нерешённым вопрос о первопричине и источнике бытия, либо возложить на него ответственность за зло. Однако просто извинить это зло, указать его смысл и причины было бы мало, пришлось бы включить зло в сущность Бога, чего логически требовала всеобъемлющая и совершенная, в смысле полноты, природа этой сущности. Таким образом, проблема теодицеи и существования зла имеет две формы — философскую и этическую. Первая заключается в том, что Бог бесконечен и беспределен, но этот бесконечный беспредел нужно как-то ограничить, отгородив в нём место для обители зла, причём, надо отметить, довольно вместительное, а ограниченная бесконечность — это уже нелепость. Этическая проблема сводится к тому, что если Бог всемогущ, на него следует возложить вину и ответственность за зло, но если Он всеблаг — это недопустимо. Все вышеперечисленные религиозные и философские системы уязвимы либо в первом, либо во втором смысле. Христианская религиозная система уязвима в обоих. Согласно логике и здравому смыслу, бог христианской доктрины не может быть совершенным ни в смысле полноты, беспредельности, ни в этическом смысле.

От бессилия перед доводами рассудка современное христианство перешло на позицию уклончивости, уступок и неопределённости. Сегодня оно не имеет ни чёткой философии, ни однозначной экзегезы, теологии и картины мира. Оно, по большому счёту, уже не является ни теизмом, ни монизмом. С точки зрения теизма этот мир должен быть конечен и, значит, Бог ему трансцендентен, то есть пребывает вне этого мира. Но это уже подразумевает дуализм. Если же космос бесконечен, то нет границы между естественным и сверхъестественным, нет никакого дуализма, нет противоположности между богом и природой, и человек — единство гармонии. Христианство выходит из этого положения предельно просто, то есть никак. «Бог и трансцендентен, и имманентен этому миру», — говорит оно. Но соединить в предложении две противоположности союзом «и» ещё не значит логически соединить их мыслью.

Теодицею Бога христианство попыталось решить плагиатом, позаимствовав идеи Платона. Однако это был напрасный труд. Во-первых, потому, что неоплатонизм по идее является пантеизмом, в отличии от теистического христианства. Во-вторых, потому, что неоплатонизм тоже не давал безупречной системы мироздания, и последовательного монизма в нём также не получалось. Система Платона — это идеалистический пантеизм. Однако, как совершенно верно замечал Шопенгауэр, «Назвать мир Богом ещё не значит объяснить его». Последовательность монизма в идее эманации можно проследить и в онтологическом, и в гносеологическом аспектах, но что касается сферы нравственной, категорий добра и зла, здесь Платону отстоять свой монизм не удалось. Материю и зло Платону понимал как нереальность, небытие, как угасание света, т.е как недостаток, нечто не имеющее объективной сущности и бытия. Но, назвав Единое Благом, Платон таким образом его ограничил (несмотря на весь абсолютизм в провозглашении его безграничности). Благость подразумевала наличие противоположности и требовала объяснения её природы, которых Платон дать не смог.

Что касается зла, то его Платон описывал как «не равнозначное добру, недостаток должного быть добра». И эта формулировка почти дословно была заимствована из неоплатонизма христианством, согласно которому зло — это недостаток добра, антиреальность. «Зло, — писал прп. Максим Исповедник, — не было, не есть и не будет самостоятельно существующим по своей природе, поскольку оно не имеет для себя ровно никакой сущности, природы, ипостаси, силы или деятельности; оно не есть ни качество, ни количество, ни отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни движение, ни обладание, ни страдание, но зло есть недостаток деятельности присущих естеству сил в отношении к их цели, и решительно не есть что-либо другое». Однако такая трактовка зла противоречит христианской онтологии и космогонии.

Христианская религия — это теизм, тогда как идея эманации Платона — пантеизм. Перед обеими идеями можно поставить вопрос: коль скоро абсолютное совершенство не допускает степеней, то был бы Бог абсолютно совершенен, если бы Он включал в себя понятия зла и тьмы, или если бы таковыми не обладал? Если для каждой из сторон существует только одна возможность логически увернуться от ответа, именно — предложенная Платоном, то у христианства она тем более сомнительна, поскольку позаимствована из пантеизма. Теисты, если они не дуалисты, вынуждены вслед за Платоном говорить о несамостоятельности существования зла, его антиреальности. «Само по себе зло не считается какой-то самостоятельной силой, противостоящей добру. Зло есть искажение добра, его недостаток, оно не имеет своей сущности. Зло есть отступление от Бога, зло есть отсутствие любви». То есть существует-то оно объективно, наряду с добром, но при этом не есть ничто более, чем недостаток добра, что должно было бы исключать его существование, подразумевать пустоту на месте отсутствия добра, но не исключают, а уводят теологов в дебри диалектической казуистики, глубина которых напрямую зависит от витиеватости их мышления. В системе Платона такое объяснение было более или менее обосновано, коль скоро само видимое бытие для него являлось лишь далёким отражением, тусклым отсветом единого источника неиссякаемого света, то есть само по себе уже было неким недостатком и нереальностью, почти антиподом света, но, всё-таки, производным от него. Но христиане, признавая зло и тьму в своём роде скудостью освещения, недостатком света, не имеют ввиду материальную действительность как явление этой скудости. Так что все проявления зла, как и его носитель — дьявол, для христианства вполне реальны. «Что бы люди ни говорили и ни думали о диаволе, он есть на самом деле, это неоспоримо. Диавол существует, его пагубные действия проявляются повсюду в мире» («Дьявол и его нынешние лжечудеса и лжепророки»)

Да, сатана первоначально был представителем света. Но его падение очень трудно сравнить с угасанием света и реальности в идее эманации. Христианская формулировка «недостаток добра» вовсе не даёт знания о том, у кого и на каком этапе созидания зародилась первая мысль о возможности зла. «Не то мы говорим, — пишет Блаженный Феодорит, — будто духи злобы от начала созданы злыми Господом всяческих, и будто дана им такая природа; но то, что они сами по низвращению воли от лучшего устремились на худшее». Само собою напрашивается вопрос о том, чем было это «худшее», о котором пишет Блаженный Феодорит, откуда оно взялось, откуда у ангела появилась сама мысль о грехопадении? То есть, злая мысль не есть ли уже зло, особенно если она осуществляется? Откуда же могла взяться у ангела, сотворённого Богом, злая мысль и само представление о возможности зла? Не говоря уже о том, чем была та тьма над бездною, от которой Бог отделил свет. Примечательно, что в христианстве не упоминается и не объясняется любопытная фраза из Ветхого Завета о «злом духе от Бога», который напал на Саула в 1-ой книге Царств.

Получается некая смесь несообразностей. Бог, пишут христианские богословы, не создавал зла. Но и дьявол, пишут они, зла не создавал. Он вообще не творец. Он испортил созданное Богом добро. Выходит, что зла как такового нет. Но при этом реальный мир полон зла, настолько же реальных его проявлений, как и всё в этом мире. И сами христиане настаивают на том, что понятие зла — объективно, а категория зла — абсолютна. «Диавол, — писал Блаженный Августин, — есть дух нечистый; есть добро, как дух, и есть зло, как нечистый; он дух по природе, а нечистый по греху; из этих двух свойств первое от Бога, последнее от самого диавола». То есть, согласно Августину, зло всё же есть объективное свойство, качество, оно имеет и место, и действие, что отрицал прп. Максим Исповедник. В общем, не поясняют они достаточно вразумительно, почему сотворённая благом материя до такой плачевной степени оказалась во власти зла и тьмы, которых, судя по их же рассуждениям, как таковых и не существует, которые есть лишь недостаток добра и света.

Кроме того, антиреальность зла логически означает, что человек, отвергая Бога и творя зло, обрекает себя не на какие-то муки или адское пламя, а на небытие. То есть, противостоит добру не зло, а отсутствие добра, пустота, и ад есть, как он описан у Манна в «Фаустусе» — небытие. Это было бы логично, но сами христиане допустить такие выводы не хотят, настаивая, с одной стороны, на отсутствии реальности зла, с другой — на объективном существовании зла в виде сатаны, бесов, ада и всех земных проявлений зла. «Диавол, отпав от Бога, стал началом, источником, полнотой и олицетворением зла»… «Кто отрицает реальное существование злого духа, тот не может быть истинным христианином-последователем Христа Спасителя, воплотившегося с целью разрушения дел диавола». («Дьявол и его нынешние лжечудеса и лжепророки»).

Это порождает уже следующую мягко говоря антитезу — проблему сочетания, с одной стороны, вечных адских мук, а с другой — всесильной Божественной любви, несовместимой с вечным страданием. Что же говорят на это христианские священники? Они говорят, что думать, будто после Страшного Суда Бог и часть людей будет блаженствовать и спокойно смотреть, как вечно мучается другая часть человечества,- это грубое упрощение тайны Божественной справедливости. Но что собою представляет эта тайна, как в вечности решается этот вопрос, они честно признаются, что не знают. Показательно уже то, что для христиан справедливость Бога является тайной. Тем больше служение такому Богу требует безрассудных, то есть не от разума идущих веры и любви. «Мы,- говорят христианские священники,- верим Богу, не потому, что знаем ответы на все вопросы, мы доверяем Ему, потому что любим Его».

Итак, онтологический источник зла христианство объяснить не может. В любом случае выходит так, что зло есть и оно совершается с позволения и ведома Бога. Всесильный и всеведущий Бог от начала знал, что сатана отпадёт от него, но позволил ему это сделать. «Знал ли Бог, создавая ангелов, что часть из них отпадет? Безусловно, знал, ибо Он — всеведущ». («Дьявол и его нынешние лжечудеса и лжепророки» По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II). Как же с благословения Святейшего Патриарха согласуется реальное существование злого духа со всемогуществом всеблагого Бога? И что может снять с Бога ответственность за зло, творимое его творением с его же ведома? Чем можно объяснить неспособность добра отвоевать человека у того, что является недостатком присущих добру сил? Свобода — такой ответ даёт христианская теодицея на все эти вопросы. Дарованная человеку Богом свобода, свобода воли, выбора и любви — вот если не источник и не объяснение, то некоторая причина неизбежности зла.

Люди сотворены Богом свободными существами. Они не смогли бы уподобляться Богу в любви, если бы не были свободны. А там, где есть свобода, есть и возможность зла, есть выбор — уподобляться Богу в любви или отречься от Него. «Личность ангела и человека — высочайшее творение Божие, поэтому Господь, будучи бесконечной Любовью, хочет иметь общение со Своими духовно-разумными созданиями через любовь, и именно поэтому в Свои одухотворенные творения Бог вкладывает способность любви, которая зиждется на выборе. И ангелы, и человек свободны в выборе-либо пребывать в общении со своим Творцом, либо отказаться от такого общения». Иными словами, Господь не хочет спасать нас насильно, лишая нас свободы. Св. Григорий Нисский пишет: «Разумному естеству была дарована свобода и соединена с силой, изобретающей вожделенное, чтобы имела место произвольность».

Однако такой подход, особенно широко использованный Бердяевым, заводит христианство в уже совершенно непролазную диалектику свободы, что превосходно продемонстрировал в своём романе Томас Манн. «Несовершенство всемогущества и благости Господа в том, что он не смог своему творению придать неспособность к греху. Это значило бы лишить всё им созданное свободной воли отпасть от Господа, а тогда это было бы уже не совершенным творением. Логическая дилемма Бога и заключалась в том, что он был не в состоянии своему созданию одновременно даровать свободу воли и способность не впасть в грех. Набожность и добродетель, следовательно, заключалось в том, чтобы не использовать свободу… Свобода — это свобода грешить, благочестие же состоит в том, чтобы не пользоваться ею из любви к Господу Богу, который счёл нужным даровать её нам». С другой стороны, «связан уставом, которому добровольно подчинился, а, стало быть, свободен. Да, диалектика свободы непостижима». На самом деле человек в любом случае получался рабом: либо рабом Божьим, либо рабом греха.

За историю христианства было ещё множество попыток логически обосновать и этически объяснить существование зла. Одни, в том числе Лейбниц, утверждали, что «зло способствовало совершенству вселенной, не в смысле совершенства добра, а в смысле всесторонней насыщенности. Без зла она не была бы совершенной, почему Господь и допустил его, ибо сам был совершенен». Однако логично заключить, что и сам Господь Бог в таком случае должен быть совершенен всесторонне, то есть, иметь в себе и злое начало. Августин полагал, что функция зла — оттенять добро, ибо при сравнении со злом оно делается лучше. Ему возражал Фома Аквинский, говоря, что опасно думать, будто Господу угодно, чтобы вершилось зло. Господу это не угодно, также, как не угодно, чтобы зло не вершилось. «Отрешаясь от желания или нежелания, он дозволяет ему существовать, а это, в свою очередь, способствует совершенству».

К такой невнятной и уклончивой формулировке «попустительства» сводятся, в сущности, все вышеперечисленные попытки христианской теодицеи. Ответственность Бога за зло, никак не снимаемую этой формулировкой, христианство пытается смягчить свойством Господа «Своим Промыслом обращать зло в добро». Уместно вспомнить гётевского Мефистофиля, который говорит: «Я — часть той Силы, Что вечно делает добро, желая зла». Томас Манн замечательным образом подверг сомнению и эту идею: «Истинное оправдание Бога перед лицом мирского несовершенства состоит в его способности из зла породить добро. И наоборот, из добра проистекает немало зла. Чтобы этому воспротивится, Господь не должен был бы допустить существование этого мира, что противоречило бы его сущности творца». Так, чем бы ни было зло, каков бы ни был его источник, как его ни объясняй, оно существует с дозволения и ведома христианского Бога. Он о нём знал изначально, Он его допустил и Он позволяет ему терзать этот мир. Ведь ничего ни в этом, ни в ином мире не случается без Божьей воли на то. Неизбежность зла в самом деле можно объяснить свободой человека, но это не снимает с Бога ответственности за зло. Он предузнал о нём и, зная, сотворил того, кто стал олицетворением зла. Нельзя не признавать несообразность попыток христианских теологов снять с Бога ответственность за мировое зло. Совсем другой вопрос, считать ли, что эта жизнь, точнее, идея вечной жизни и дарованной Богом свободы стоили того, чтобы создавать этот мир со всем его злом.

Нельзя не понимать, что безответственность Бога за зло противоречит как трезвому взгляду на вещи, констатирующему реальное существование и реальную силу зла, так и христианской идее всемогущества Бога. Но и не в этом дело. Главное то, что своими неубедительными попытками снять с Бога ответственность за зло, христианские теологи, наоборот, дискредитируют своего Бога. Сами того не понимая, они утверждают, что Бог, творя этот мир и ангелов, не знал, чем всё это обернётся. Отсюда происходят и все недоразумения и противоречия, с которыми сталкивается всякий христианин. Рано или поздно его одолевает вполне естественное непонимание того, почему на него, человека, без его ведома и спроса взвалено столь непосильное для него бремя несчастий и ответственности, бремя страданий и выбора? Ради свободы и любви? Но он об этом не просил. Согласно христианской теологии, Бог создал людей от избытка любви и ради радости любви. Но человека никто не спрашивал о том, желает ли он этого и готов ли заплатить за божественную свободу и любовь такую цену. Выходит, что эта жизнь и её главные святыни навязаны ему, и он просто вынужден за них бороться и страдать, сам выбор между истиной и злом навязан человеку.

Безусловно, к такой постановке вопроса привела индивидуализация человеческого сознания. Но ведь ко всё большему обособлению, сужению понятия личности вела и сама христианская идеология, которая всё больше увеличивала личную ответственность человека за свою собственную душу и грехи. А понятие индивидуума, отдельной души, от рождения чистой и безгрешной, никак не согласуется со всем тем злом, которое обрушивается на младенца с первого дня жизни. Появлялась логическая пропасть между понятием ответственности и идеей возмездия. Одно больше не могло объяснить другого. Здравый рассудок не мог вместить мысли, будто младенец виновен в первородном грехе и ответственен за всё зло мира. Этому препятствовала сама христианская доктрина, отрицавшая идею метемпсихоза и кармы, настаивавшая на том, что человек появляется на свет из небытия и душа его — tabula rasa. Вина за первородный грех распространялась на всё человечество от начала мира, а искупать этот грех приходилось отдельно взятому сознанию, в том грехе никак не повинному. Таков был замысел Бога: каждый отдельный человек должен сам, в одиночку, своими силами бороться со злом в окружающем мире и в своей душе, с тем злом, которое исходит от одного из творений Бога, следовательно, так же входит в его планы. Если человек не хочет бороться, он становиться рабом и жертвой зла, он обречён. Не делать выбора, отказаться от борьбы человек не может. К тому его обязал сам факт его рождения, о котором он не просил. Христианство утверждает, что и в своём рождении повинен опять же человек. Дело не в том, трудно или нет в это поверить. Речь здесь идёт уже не о силе веры, а, как уже писалось, об очевидном несоответствии между общей виной абстрактного понятия «человек» и вполне реальной, более чем ощутимой карой за неё, ответственностью, возлагаемой на конкретную личность.

Так мы приходим к удивительной дилемме. С одной стороны, христианская доктрина говорит о том, что человек во всём должен молить Бога о прощении, с другой стороны, эта же доктрина логически приводит к мысли о том, что, наоборот, человек должен простить Бога. Иными словами, не только человек должен оправдываться перед Богом, но и Бог искать человеческого оправдания. Об этом свидетельствует сама возникшая необходимость теодицеи Бога, логического и философского оправдания Бога человеком. Однако из всего сказанного должно стать ясно, что любые усилия этической или онтологической теодицеи просто излишни, неправомерны. Христианство унижает само себя, унижает и умаляет своего Бога попытками снять с Него ответственность за существование зла, ответственность за собственный замысел. Ответственность — это первое условие осознанности, вообще всякого знания. Творец несёт ответственность за своё творение. И если уж отдельная личность, каждый немощный и самый ничтожный человек несёт ответственность за первородный грех, то неразумно снимать с Бога ответственность за сатану, за само его существование и все его деяния. Знать и делать, творить с осознанием последствий и впредь, имея силы прекратить, не прекращать, а попустительствовать, всё это не есть ли ответственность? Зачем и ради чего — это уже другой разговор.

Из одного только самоуважения, уважения к своей идее и к своему Богу христианство должно признать, что Бог ответственен за зло. Даже если прямой источник зла — дьявол, то его косвенный источник — Бог, ибо Бог сотворил дьявола, от начала зная о его падении. Дьявол, и, следовательно, всё его зло — часть Божественного замысла. И тогда возникают уже совсем иные вопросы: стоило ли творение такой цены, стоило ли ценою зла творить этот мир, стоят ли такой цены идея божественной любви и идея духовной свободы, простить ли Бога за то, что, не спросясь нашего желания, он вынудил нас на эти страдания и на эту борьбу со злом, принять ли на себя из любви к Богу общечеловеческую вину за первородный грех, принять ли сам Божественный замысел. Это и есть самые настоящие вопросы веры. И обращены они уже не к абстрактной философской мысли, а к сердцу каждого отдельного человека. Решить их так или иначе он должен сам. Но должен обязательно. К этому его обязывает знание, которое есть ответственность. От древа познания он ел сам, пойдя против воли Бога. Но и это было частью Божественного замысла. Бог знал об этом заранее и позволил этому случиться. Кто из них, человек или Бог, более ответственен за случившееся? Скорее всего тот, кто является автором всей этой истории. А является ли её автором Бог или человек — ответить трудно.

4. Путь нации

В философии Китая есть понятие Дао, которое лучше всего выражает идею Пути, своего естественного пути для всякой сущности, соответствующего всеобщему космическому пути Вселенной, её естественной гармонии. Конфуцианство вкладывало в это понятие прежде всего этический смысл, смысл нравственного пути человека, Лао-Цзы придал ему онтологическое значение начала и сути бытия. И то и другое значение верны, более того, они неразрывно связаны между собой, потому что предназначение, духовный путь, тот путь, который предназначен всякой сущности Богом непременно предполагает соблюдение определённых этических и моральных принципов, он даёт духовные ориентиры, те указатели, по которым человек может и должен идти. Следование своему звёздному Пути на земле означает, по сути, следование этим божественным ориентирам, заложенным в человеческой душе. Пожалуй, самое удачное определение Дао дал в одном из своих произведений Иван Бунин: «тот Путь всего сущего, коему не должно противиться ничто сущее». Отклонение от этого пути, тем более противоречие ему, противоречие вселенскому порядку и гармонии не может пройти бесследно. Оно означает противоестественность, изъян, влечёт за собой болезнь и в конечном итоге завершается устранением болезнетворного начала во имя сохранения всеобщего порядка и блага. Всякая сущность, самая ничтожная тварь Божья следует, сознательно или нет, сокровеннейшим велениям Бога, следует Дао. До этих пор она находится в гармонии с Вселенной и в единении с Богом. Как только она начинает нарушать вселенские законы, преступать Путь, заповедованный ей свыше, она становиться болезненна и болезнетворна, несёт в себе опасность для других и гибель для себя самой. Грехи, проступки, всякое зло есть, в сущности, отклонение от своего духовного Пути, противоречие естественному порядку вещей, противодействие божественной воле, вызов Богу. Накапливаясь в душе, в энергетической памяти сущности, все эти негативные единицы информации возвращаются к ней. Так или иначе, рано или поздно, она должна их искупить. Помимо же искупления, удары судьбы, испытания и несчастья призваны вразумлять духовного отщепенца, наставлять его на верный, ему заповедованный путь, помочь найти себя, возвратить себе своё настоящее, истинное бытие. Такова высшая мудрость и справедливость мира, обеспечивающая порядок и гармонию его существования. Но её мало понять на уровне логики рассудка, её нужно ощутить, почувствовать, прислушаться и услышать внутри себя, в глубине своей души, никогда, наверное, до конца не потерянной, всегда сохраняющей связь со своей ДУХОВНОЙ РОДИНОЙ. Хочется надеяться, что окончательно порвать эту связь нельзя, что она есть в каждом, хотя зачастую истощавшая до состояния слабой, вот-вот грозящей порваться нити. Эта живая нить, эта струна должна зазвучать, для чего необходимо усилие духа, без которого никакое божественное наставление, даже откровение свыше не может быть воспринято и понято. При известных условиях, при наличии желания и надежды, что-то родное, сердечное, истинное, вдруг затрагивает эту струну, и она начинает звучать, тихо или мощно, как голос совести или зов сердца. Этот звук, который нельзя спутать ни с чем, в котором нельзя ошибиться, и указывает человеку его духовную родину, его истину, указывает на то, что для него является настоящим, истинным и родным.

Говоря о сущностях как организмах и идеях, а также об их карме, мы имеем в виду всякое существо: человека, его род и нацию в целом. Нация является такой же сущностью, самостоятельным организмом, определённой идеей, как и всякая личность, она имеет и свой, данный ей Богом Путь, и свою карму, результат которой каждый из нас испытывает на себе как историю своего народа. Таким образом, история нации отражает её нравственное и этическое поведение, а экономическое, политическое и социальное положение нации в настоящем есть результат её прошлого и источник её будущего. Именно потому мы изучаем истории не отдельных людей, а истории народов, которые, как судьбы людей, представляют собою следствия их же собственных дел. Нация, утратившая связь со своим Богом, не знающая своего Пути и по невежеству противоречащая ему, будет страдать от войн, голода и смуты до тех пор, пока не образумится, не вернётся на свой истинный Путь. Тем более печальна участь тех народов, чьё существование не просто не соответствует божественным законам, но осознанно и целенаправленно их попирает. Все их несчастья и недуги — это и наказание за свершённые грехи и одновременно предупреждение, увещевание свыше. Дальнейшее же небрежение к голосу разума и сердца, к гласу Божьему чревато для нации всё большим усугублением бедствий и болезней.

В истории всякой нации достаточно своих грехов, своих ошибок и недостатков, однако, история именно России особенно богата на примеры попрания нуминозного, воли её Бога и попирания того, что можно назвать нравственными законами Вселенной. И речь, в первую очередь, здесь идёт не о степени бесчеловечности и масштабах жестокости, которые были весьма велики у всех народов и наций, а о противоестественности, ложности собственно пути, образа и цели, об их несоответствии небесному прототипу, божественной идее, сущности и предназначению России, её, если хотите, реальности. Несмотря на свой грандиозный духовный потенциал, результатом которого несомненно должна была бы стать соответственная историческая судьба России, её высокий уровень жизни и благополучие, страна, напротив, прозябает в материальной и нравственной бедности, страдает от войн и внутреннего антагонизма, истощена политической, экономической и культурной вакханалией. Кажущееся отсутствие перспектив усугубляется всеобщей апатией, безразличием, усталостью и невежеством, неверием и нежеланием верить, неведением и нежеланием понимать. Бесконечный и бесполезный список из противоречивых, поверхностных, а порой и нелепых причин подобной несчастливой, сегодня к тому же ещё унизительной судьбы огромной, богатейшей природными и духовными ресурсами, величайшей страны и такой же бессмысленный перечень возможных вариантов выхода из этого положения, способны породить только общенациональное уныние или недобрый, беспросветный сарказм. Такая ситуация, подобное не только политическое, а общенародное убожество действительно безысходны, не имеют разрешения на мирском, приземлённом, злободневном и сиюминутном уровне. Ответ есть, но искать его нужно не в учебниках по истории и экономике, не в дипломатической премудрости, то есть не в следствиях и симптомах, а внутри себя, там, где скрыта их причина. Выход существует, но путь к нему находится не на политических или географических картах, а в душе каждого русского человека, и этот путь есть путь к себе. Основное, простое и очевидное знание, которое необходимо обрести и осознать в полной мере — это знание о том, что наше нынешнее положение — результат наших прошлых и настоящих действий, что мы просто-напросто расплачиваемся за собственные поступки, пожинаем плоды своих дел. Ясна главная причина всех наших болезней и бед. Она заключается в том, что Россия идёт поперёк своего Пути, она потеряла себя, живёт искусственной, чуждой для себя жизнью, значит, живёт себе во вред, изживает себя самоё.

Итак, истинное национальное в материальном, земном мире есть продолжение явлений сверхъестественного, духовного мира. Национальная история есть взаимодействие воли и покровительства нуминозной силы этноса в его своевольном человеческом воплощении. Поясню, что я подразумеваю под своевольным воплощением — это отклонение от тех векторов, которые задаются нуминозной силой в направлении к высшей гармонии и исполнении национальной миссии. Нация, как и человек, имеет свободу коллективной воли и, распоряжаясь ею, она может действовать не только в позитивном направлении, а наоборот, идти вразрез с нуминозным эгрегором, что, в свою очередь, нарушает гармонию и негативным образом отражается на этносе, ввергая его в страдания.

5. Русь, Россия и Антирусь

В соответствии с таким духовным пониманием, можно, образно выражаясь, начертать духовную карту России, совершив иерархическое деление современной территории Российской Федерации по степени одухотворённости её областей, иными словами, по степени насыщенности земли энергией русского национального духа. По тому, где мы чувствуем своих Богов, покровительствующую нам нуминозную силу.

Хоть эта книга предназначена больше для поиска и установления истоков национального и духовного стержня русского народа, однако нельзя не ответить и на сиюминутные политические реалии. Что есть Россия — Русь, где наша русская земля? Особенно ответ на этот вопрос насущен, сейчас, когда встаёт вопрос о самоопределении русских, после грядущего и неминуемого скоро развала постсоветской ельцинской Российской Федерации. Понятно, что формальные националисты всячески пытаются определить Россию, как всю территорию, границами которой очерчена Российская Федерация, ставя знак равенства между государством и народом. Конечно это абсурд, как абсурдом считать одной священной семьёй людей собравшихся в столовой. Однако этот абсурд продолжает оставаться аргументом современной политики. Чеченская бойня ведётся под лозунгом единой и неделимой России, подразумевая территорию государства — Российская Федерация. Однако существование в Российской Федерации священных русских земель не означает автоматически, что это политическое образование есть русское государство. Так же, как не означает, что Турция, вобравшая в себя византийские земли, стала Византией, как не означало, что Гранадский и Кордовский халифат, бывшие когда-то на испанской земле, суть государства испанцев. Когда-то русские земли входили в состав Золотой Орды, на этом основании разве можно считать её русским государством? Но это лишь дополнение к тому исследованию нуминозных основ национального бытия, которое предпринято в этой книге. Однако подобная постановка вопроса русского национально-государственного самоопределения вызывает истерику у формальных националистов — как же, ведь уйдут татары или тувинцы и заберут НАШУ землю! Но реальность неумолима, уйдут из нынешней последней Империи многие народы, и в первую очередь, мы, русские, и для того, чтобы забрать, удержать реально ценное, священное и не потерять его, пытаясь ухватить чужое, надо знать, что есть Россия. Необходимо четко представлять себе, с какими землями мы не можем расстаться ни при каких обстоятельствах, что может быть предметом торга, что, хоть и можно было бы оставить, но уйдёт, а с чем мы должны расстаться без сожаления.

И как уже понял читатель, в основе истинно национального подхода к территориальному вопросу может быть только подход с позиции священного. Никакие экономические, политические или географические методики не годны, ибо мы должны знать, что если покусимся на чужую землю, потеряем и нашу, так устроен мир. Наша реальная земля должна приближаться к контурам священного, чтобы не нарушать гармонию земного и небесного нашего бытия, дух нашего народа может быть воплощён только в своей плоти, но никак не в чужой. О том, к чему приводит нарушение этой гармонии, я попробую рассказать в следующих своих книгах, в нынешней же скажу лишь главное: где она, Наша Русская Земля?

Можно различить четыре контура России — условные очертания земель в зависимости от их духовной, истинной, исконной принадлежности к русской нации. Я разделил территорию Российской Федерации на эти контуры, дав каждому из них определение соответственно близости к священному русскому центру, — Священная Русь, Естественная Русь, Большая Россия и Российская Федерация.

Священная Русь: В центре находится собственно священная земля, Центр Мира русской нации. Об этой земле в буквальном смысле можно сказать: «там русский дух, там Русью пахнет». Это — истинная Русь, священная, Богом обетованная и предназначенная русской нации земля, напитанная русской историей, уходящей в незапамятные времена сотворения нашего, русского мира. Мы изначально были здесь, а если кто-то иной когда-то и владел этой территорией, то ушел отсюда без сожаления — эти люди, племена, народы знали, что это Наша Земля. Она наполнена священными символами, напоминающими нам о том, что это наш Дом, дарованный нам Богами. Находясь в границах этого Дома, русский человек находится в Центре Мира, тогда как на Сахалине, например, он отброшен на периферию; оторванный от национальных корней, мается и томится душой, духом скитается по ветру, как перекати-поле по пустыне, духовной пустыне чуждой и чужой земли. Любой русский скажет, что этот ареал нашего изначального священного Дома очерчен на севере Архангельской землёй и Вологодской, на Юге Донскими землями. На западе — это Киев (но раз он уже в составе другого государства — Украины, то этот факт придётся учитывать, хотя несмотря на это, в нашем священном, духовном мире Киев останется навсегда, и когда-нибудь, может, мы вернём в свою отчизну «Мать городов русских»), но реально сегодня претендовать на западе мы можем на Курские и Белгородские земли. На востоке это Нижегородские земли, Рязанские, Тамбовские.

Естественная Русь: Земли, которые тоже предназначались нам небесными покровителями, мы пришли в них пустынные или полупустынные, ожидающие нас. Это территории, ставшие русскими в новый, исторический период, в отличие от незапамятного. Не являясь русскими изначально, священными, эти земли воистину стали таковыми. Боги способствовали тому, что мы пришли и получили эти земли. Там не было народов, которые готовы были сражаться за них, значит они не были ни для кого священными, и мы заняли их по праву. И эти земли приняли нас. К ним, например, можно отнести территории Урала и Кубани, Ставрополья, Черноморья. Они воспринимаются как русские, хотя и лишены исконно священного значения для русской нации, однако постепенно становятся таковыми.

Большая Россия: Далее по мере удаления от Центра священной земли находится то, что можно назвать Большая Россия — и уже именно Россия, а не Русь. Всё, начиная с быта, обычаев, менталитета, топонимики, природы, наконец, — всё в этих землях дышит чуждым, нерусским духом. Стоит отметить, что «удаление» в данном случае надо понимать не в пространственном смысле близости или дальности, а в смысле духовном. Так, совсем близко к священному Центру могут находится чужие территории, напрочь лишённые русского национального духа, не утратившие ещё духа иных, исконных для этих земель национальностей. В качестве примера можно привести Мордовию, Удмуртию, Карелию. К Большой России следует отнести Сибирь, Якутию, Дальний Восток и так далее. Степень неприятия этих земель, оставшихся народов к русским минимальна, но священными для русских их назвать нельзя. Наверное, и естественной Русью это назвать нельзя, не случайно эти места становились местом ссылки. Мы можем сохранить какие-то из этих земель, а можем и потерять, если проснутся народы, их населяющие, или кто-то другой окажется сильнее, энергичнее нас, чтобы освоить и отнять.

Имперское наследие, Антирусь: Но что же есть остальное, что не вошло в Большую Россию, как относиться к этим землям и что это за территории? Чечня, Ингушетия, Дагестан, Кабардино-Балкария, Осетия-Алания, Карачаево-Черкесия, Адыгея на Кавказе, а также Татария, Тува, Башкирия, другие национальные республики? Кто-то может назвать эти земли русскими — Россией? Кто-то из русских ощущает их частью своей священной Родины, за которую надо сражаться не щадя жизни? Нет, смело можно ответить, даже не углубляясь в пространные рассуждения. Это ЧУЖАЯ земля, не просто чужая, а чуждая и зачастую враждебная, наполненная враждебной силой. Последствия создания так называемых федераций и империй, этнических конгломератов ещё более жестоки и опасны, потому что режут по живому не только землю, но живые души людей, пытаясь во имя идеологических целей спаять несовместимое и по живому разорвать нерасторжимое. Границы такого этнического конгломерата составляют последний, четвёртый, внешний контур — Российскую Федерацию, рудиментарное наследие имперской эпохи — добольшевистской Империи, а затем советской эпохи с её империалистической манией величия. Империя, а затем Советский Союз были обречёны как и всякий продукт богоборческой деятельности человека, невежественного безрассудства апостасии, до которой он время от времени доходит, желая попрать Божественный мир. Они были обречены, как и всякий плод деятельности, лишенной духовного смысла, существование которого не легитимировано свыше, который не имеет священного прообраза, противен воле небес и вселенскому миропорядку. Однако от последнего осталось нечто ещё более несуразное — нынешнее государство, именуемое Российской Федерацией, уже лишённое даже идеологического, даже искусственного, силой и страхом удерживаемого единства, но по-прежнему не желающее встать на естественный путь, обрести утраченную связь и союз с Богом.

В духовной реальности, если рассматривать с точки зрения нуминозного восприятия, — эти земли вне нашего Космоса, они не сотворены Богами, как наш мир, созданный по божественному образу и подобию. В этих землях нет нашей священной структуры, и стало быть, ЭТО не может быть нашим миром. Но что тогда собой представляют эти земли в нашем русском архетипе бессознательного? Обратимся к Элиаде: «…весьма характерно противопоставление между территорией обитания и неизвестным, неопределенным пространством, которое их окружает. Первое — это «Мир» (точнее, «наш мир»), Космос. Все остальное — это уже не Космос, а что-то вроде «иного мира», это чужое и хаотичное пространство, населенное ларвами, демонами, «чужими» (приравниваемыми, впрочем, к демонам и привидениям)», то есть, выражаясь образно, Антирусь.

Отсюда бешенное сопротивление, которое оказывают имперскому государству на этих землях. Насильно прижимаемые к русскому священному краю, они способны передать нам лишь ненависть и злость, заразить нас токсинами отторжения. Чужая для нас, но священная земля для туземных народов, нас не приемлет, отторгает нас раз за разом, год за годом, столетие за столетием. Разве не заметно, как отравляет нас Кавказ. Но не спешите судить чеченцев или дагестанцев — соединение их земли с нашими краями в ещё большей степени отравляет и их. Разные миры аннигилируют друг друга, вторжение на чужую священную территорию, обетованную иной нуминозной силой, может породить лишь священное сопротивление и, как следствие, у нас — энтеропию и хаос. В то же время с их стороны эта борьба за свою священную землю может даже укрепить эти народы, ибо в этой борьбе они обретают силу, в то время как мы её там теряем. Никакими деньгами и золотом нельзя объяснить яростное сопротивление чеченцев, конвейер смертников и героев, но только священным сражением их богов, за свой космос, за свой мир. Это для чеченцев не война за клочок земли, который измеряется километрами, а война за ВЕСЬ МИР. Так же и наши предки сражались во время Смутного времени, изгоняя поляков, затем в Отечественную 1812 года и в Великую Отечественную сражались за весь МИР, ибо мир этот сосредоточен в священной земле. К подобному сопротивлению напрашивается эпитет — земля горит под ногами захватчиков.

Ещё один немаловажный вопрос. Можно ли отнести к русским землям Калининградскую область — бывший Кёнигсберг, или Карельский перешеек, отобранный у финнов в 1940, или южнокурильские острова — хотя формально все эти территории имеют исключительно русское население.

Если с вышеперечисленными национальными краями в Российской Федерации более или менее понятно, то Калиниград, Карельский перешеек и другие подобные случаи требуют некоторого рассмотрения. Всякий мало-мальски чуткий человек может почувствовать эту духовную дисгармонию, и у него не может не болеть душа и не щемить сердце при виде того, как чахнет, затухает в чуждой атмосфере некогда исполненный жизненной энергии национальный дух, будь то дух немецкой, финской или какой-либо иной наций. Такова, например, территория бывшего Карельского перешейка. Из 1300 поселений одна тысяча опустела, заброшена, не стала родной землёй для русских. Видно, как финская природа и архитектура гибнут в неродных для неё русских руках. Не лучше дело обстоит с территорией Калининграда, бывшего Кёнигсберга. Первоначально прусская, эта территория стала естественной немецкой землёй, священность которой для немецкой нации преумножена её связью с самыми выдающимися представителями немецкой нации, чьи имена воплощают собой немецкий творческий дух. На этой земле родился Эрнст-Теодор-Амадей Гофман, здесь родился, жил и работал Иммануил Кант. Безусловно, для русского человека, при всём его уважении к мировой культуре, эти факты значат куда меньше, нежели для немца. И дело здесь не только и не столько в национальной гордости, хотя и она немаловажна, но в национальной духовной связи. Спустя почти шестьдесят лет после окончания войны немцы приезжают в свой Кёнигсберг, стараясь прикоснуться к своему священному. Всеми правдами и неправдами стремятся купить землю, организовать бизнес. Надо чётко понимать, что в этом мало для них коммерческой, сиюминутной выгоды, есть в мире места приложения капитала, где выгоды больше и она быстрее. Но если мы смотрим с точки зрения гармонии духа и земли, то такая тяга становится понятной — это стремление к своей плоти.

И если русский человек не способен сочувствовать этому сугубо немецкому, священному отношению к данной местности, то, что уж говорить о советском гражданине, об этом фантомном продукте госчиновничьего аппарата, бездуховная деятельность, варварство и вандализм которого, по существу, изувечили эту землю, развеяли её священный дух и превратили чужую национальную память в развалины. Попытки русского духа слиться с чужой земной плотью не будут успешными, наоборот, чужое умирающее тело способно отравить и Новую Россию, и прежде чем идти в будущее с этими землями, надо много раз подумать, точнее заглянуть себе в душу, спросить своих Богов, справедливо ли это?

Некогда земля, исполненная духовного значения, земля, на которой, как писал поэт, «деревья что-то шепчут по-немецки», ныне прозябает под несуразным именем Калининград — именем человека, чья нога никогда её не касалась. Таковы естественные и плачевные последствия расчленения и сочленения живой земли, духовного пространства, согласно сиюминутным, мирским политическим потребностям.

Однако в случае Калининграда и Карельского перешейка вопрос состоит только в том, сможет ли нация со временем адаптировать некогда чужую ей землю, как это было с некоторыми территориями Большой России, или же сама земля адаптирует населяющих ее людей, чужое пространство наполненное могучим и древним эгрегором изменит их сознание. В Калининградской области, наблюдается нечто подобное: живущие там русские, каким-то непонятным образом утрачивают русское самосознание, среди них возникают общественные движения, призывающие к отделению от России, присоединению к Европейскому союзу. Не имеем ли мы яркий пример, когда наполненное иной нуминозной силой пространство абсорбирует пришедших туда людей, ассимилирует их, превращая в иной народ, зачастую слабый, утративший своё исконное начало, связь, но не обретшей, в силу понятной дистанции полноты связи с новым эгрегором. Подобное сплошь и рядом известно в истории человечества, от готов превратившихся в римлян до испанцев, превратившихся в аргентинцев, мексиканцев, колумбийцев и так далее.

5. История России — отвержение русского нуминозного начала

Достаточно самого поверхностного знания истории России, чтобы понять всю её вопиющую не столько даже греховность, сколько противоестественность. Наиболее очевидный пример такого отступничества, пример подавления, извращения, более того, жестокого и сознательного уничтожения собственной, исконно, истинно русской натуры — петровские времена и последующий постпетровский период уже не Руси, а Империи. Это и история православия, которое насаждалось сверх всякой меры и, по сути, превратилось в тоталитарную идеологическую машину ещё во времена монгольского ига и продолжала таковой оставаться вплоть до 1917 года. Затем ещё более кошмарные времена большевизма и борьбы за «всемирное» потрясение. Одно, вкупе с другим, огромная разрушительная мощь, была обрушена на русский народ. Искусственные цели и идеи навязывались русским, век от века, насилием ли, увещеванием ли, но они уводили нас от истинного нашего пути, от того направления, каким должны были мы идти, ведомые своей нуминозной силой, нашими Богами, небесными заступниками, от которых мы век от века отворачивались или нас отворачивали.

В более дальнем рассмотрении, на мой взгляд, фатальной ошибкой, было принятие на Руси христианства. Внутреннее отторжение этого акта на уровне национального сознания выразилось в знаменитых летописных словах: «Добрыня крестил мечём, а Путята огнём». Подобного сильнейшего нежелания принятия христианства история, наверное, не знает. Русь, возможно, древняя прародина арийских народов, активно отторгала эту веру и её церковь. Казалось бы, со временем произошла духовная ассимиляция, но это было только внешнее обманчивое впечатление. События 1917 и последующих годов — ярчайшее подтверждение этому. Придавленное вековым политическим насилием, подсознательное неприятие христианской религии и её институтов ярко выразилось в событиях тех и последующих лет, когда бывшие «православные» с упоением громили храмы. Это был безусловно вандализм, вакханалия, но, с другой стороны, прорыв когда-то униженного и теперь опьянённого освобождением духа. Да и сегодня православию в реальности следуют не более двух-трёх процентов русского населения. Оно остаётся для большей части русских людей, формально считающимися православными христианами, унылым и тягостным отвлечённым ритуалом, уводящим русского человека в сторону от его ДУХОВНОЙ РОДИНЫ.

Чем дальше в лес, тем, как известно, больше дров, больше грехов и ошибок, и, как следствие, больше несчастий, причину которых не удаётся найти именно потому, что потеряна духовная связь, связь с нуминозной основой своего существования, потеряна, в сущности, связь с самими собой, со своей памятью, совестью, Богом. Дело, повторюсь, даже не в том, что путь, которым мы пошли, которым так долго петляли и на котором вконец заблудились, плох; главное то, что он противоестественен, он искусственен для России, не присущ ей. Более того, следование этим путём стало возможно только в результате жестокого, безрассудного подавления истинной для России природы, её духовного существа. Безусловно, жестокость и безрассудство, с которыми происходило это подавление, с которыми невежество восставало против истины, против Бога, против самой Вселенной и её законов, должно быть искуплено. Но, главное, оно должно быть исправлено. И в том, как раз, и заключается миропорядок, одновременно физический и нравственный его закон, что одно невозможно без другого, что искупление и исправление взаимосвязаны и невозможны друг без друга.

История России подобна палке, вставленной в колесо её естественной истории, в колесо жизни, великое колесо, запущенное нашими предками, святыми, праведниками и мудрецами, теми Посвящёнными, чья душа достигала величайших высот духа и обогащала его сокровищами, знанием и мудростью, душу нации. Безжалостное изничтожение всяких признаков сначала языческого, то есть исконно русского верования, а после староверческого духовенства, той формы христианства, что начала ассимилироваться в русском нуминозном поле. 3 >> Затем столетия варварского и бессмысленного крепостничества, оправдание которому нельзя найти даже в экономических условиях того времени. Позднее — истребление наиболее высокодуховных слоёв русской нации. Все это не могло пройти бесследно. Языческие боги, сама языческая вера была сосудом русской духовности, воплощением русского нуминозного начала, средоточением истинно русской священной энергии, божественного огня, субстанции русского национального духа. Физическое уничтожение этого культа означает убийство духа, восстание против священных сил, попирание Святая Святых. Такое богоборчество не может не иметь самых серьёзных последствий. Не случайно христианский культ, вбитый в Русь, произрастал именно как вера униженных и оскорблённых — тем самым византийское духовенство тонко решило вопрос с внутренними ощущениями своей паствы, покорившейся силе. Душевная, но бессознательная реакция нации на подавление стала эксплуатироваться как проявление христианской истовости. И наоборот, проявление радости, веселья признавались этим духовенством в качестве свидетельства отступничества, непокорности. Но разве гармония со своей ДУХОВНОЙ РОДИНОЙ может навевать тоску, уныние, печаль? Разве не должна эта гармония вызывать у людей радость и ощущение счастья, полноты?

Вместе с тем духовное, то есть настоящее уничтожение нуминозного естества невозможно. Являясь собственно сущностью жизни, её субстратом и движущей силой, оно неуничтожимо, оно лежит в основе нашего бытия, в душевной, бессознательной глубине каждого русского человека. Оно, может быть, незаметно неискушённому взгляду, но подспудно проявляется во всём, начиная с образа наших мыслей, с наших душевных реакций, нашей совести и морали, наших снов и заканчивая нашим образом жизни, нашим бытом. Что же касается физической, вещественной формы существования духа, то он непременно его находит. Религия староверов, духоборов, молокан, других русских сектантов и стала таким новым пристанищем русской духовности.

Что касается искупления, его мы именно теперь претерпеваем, потому что всякое страдание, являясь результатом дурного действия, по сути, а по своей природе будучи физическим проявлением негативной информационной единицы, уже как таковое имеет в себе положительное начало, что в отношении нравственности можно назвать его искупительной функцией, а на энергетическом уровне можно представить как нейтрализацию негативного заряда через его актуализацию. Проще говоря, Космос — это не механизм отмщения, Вселенная не мстительна и не имеет цели преследовать и карать. То, что наши грехи и агрессия обращается против нас самих, — высший закон её существования, закон мудрости, справедливости и жизнедеятельности, закон не столько борьбы со злом, сколько защиты от него. И то, что ущербная жизнь вне вселенской гармонии, существование на душевном мелководье, в духовном вакууме, на периферии собственного естества, отклонение от своего Пути, утрата своего образа и смысла, противоестественность развития неминуемо приводят через многие болезни к вырождению и гибели, — это проявление действия того же самого закона, по которому клетка, не получающая нуминозной энергии, духовной пищи, субстрата жизни, не движимая божественной волей, естественным образом погибает. Так высыхает всякая ветвь, оторванная от дерева, лишённая его соков. Что же касается исправления, то совершить его одновременно трудно и легко. Легко в том смысле, что, по существу, для этого нужно лишь следовать естественности, следовать голосу совести и сердца, посредством которого с человеком говорит его глубинная природа, его предки, его Бог. Но на практике это невероятно трудно; тем труднее, чем дальше мы ушли от этой естественности, чем дальше от своего Пути зашла страна, прозябающая чуждыми, ложными, пустопорожними или откровенно негативными понятиями и реалиями, чем прочнее утвердился каждый из нас в своей повседневности, в неполноценной, искусственно вымученной и навязанной извне жизни больного социума. Алчность вкупе с безразличием, невежество и безверие потерянных людей приводит их к той чисто физической форме существования, о которой писал философ: «Edite, bibite, post mortem nulla voluptas» , что значит «будем есть и пить, ибо завтра умрём, и не будет более удовольствий» . Нынешнюю эпоху можно назвать эпохой не только информации и энергетики, но ещё и потребительской эпохой, временем, в котором с неслыханной, безрассудной и слепой расточительностью потребляются и расходуются последние остатки бесценной духовной энергии, титаническими трудами разума и духа, благоговейным терпением, смирением и любовью накопленной нашими предками. Причём тратится эта нуминозная энергия на цели столь убогие, сиюминутные, бессмысленные, что ни о какой отдаче речи быть не может. Потенциал почти исчерпан, на его накопление в таких условиях надеяться не приходится, а духовные недуги, болезни и напасти продолжают подтачивать нацию изнутри, всё явственнее проступая наружу. Исцелиться, вернуться к себе можно, только сперва вынув палки из колеса, приведённого в движение нашими предками, из колеса жизни, времени, природы душевной и естественной. Только так, снова своими собственными духовными усилиями, познанием самих себя и общего миропорядка, осознанием и соблюдением своих истинных путей, проторенных нашими предками и с тех пор поросшими непроходимым бурьяном, — только так, по Своему Пути, возможно возобновить движение, движение к своей, настоящей, священной цели.


Назад1. Когда я пишу: Бог или Боги, я подразумеваю под этим не свою конкретную позицию по поводу их существа, а просто называю так ту сверхъестественную, нуменозную силу, взаимодействующую с человеком или нароком.

2. Я не рассматриваю исламскую религиозную систему, так как в отношении русских проблем это менее актуально. Но, на мой взгляд, исследование ислама в этом же аспекте приведет к похожим выводам.

3. Именно потому, на мой взгляд, церковь и была подвергнута жёсткой реформе в середине ХVII века, породившей понятие старообрядчества, что стала устанавливаться условная связь, гармония с миром русским, что для московской власти было опасно. Причины эти я не буду рассматривать в этой книге, так как это отдельная достаточно большая тема.

Содержание

Заключение

Кто я? Откуда я? Куда иду? Эти вопросы встают перед каждым, кто задумывается о смысле своего пути. Практический подход к потребностям человека, в качестве ли философской теории или образа жизни, ведёт к безответному и беспросветному убожеству приземлённого, замкнутого в себе меркантильного эгоизма и духовного невежества. Иными словами это — тупик. Совершенно противоположный подход к духовным образам и потребностям души, к велениям сердца и голосу совести, к изначальным, иррациональным, нуминозным психическим императивам, каковым является идея душевной гармонии и свободы, заключается в признании их сверхличной, божественной и безусловной сущности и, следовательно, в том, чтобы воспринять их в своё сознание, тем самым расширив пределы своей личности. Ведь личность — это актуализированная, осознанная часть неисчерпаемой и необъятной сущности человека, никогда полностью не раскрытой и не изведанной. Поэтому развить, расширить личность можно именно и только за счёт бессознательной, иррациональной сферы, освещая её мистическую темноту светом сознания. Только так, воспринимая в себя всё больше от сверхличного, от собственной непознанной душевной природы может расти личность. Этническое, национальное, — нуминозный императив, как сверхличное, духовное основание, как длящееся из поколения в поколение мистическое переживание непосредственной связи с Богом, которое человек получает от предков. Эта нуминозная связь является тем самым ориентиром, тем «направляющим руководством», которое ведёт человека по жизни, на которое он полагается, как на некий безусловный, высший закон. В глубине своей души человек слышит то, что можно назвать голосом Бога, голосом некоей незыблемой и непреходящей истины, сверхличной справедливости. Таким образом, НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ есть тот божественный смысл, который мы придаём своей жизни, своим и чужим действиям, то значение, которым наделяем явления и события, то суждение, которое мы выносим собственным поступкам и словам. Ведь именно это: определённый смысл, значение и суждение составляют вкупе суть понимания, формируют её духовный образ бытия, определяют предназначение. Только через собственные суждения, во внутреннем диалоге побуждений и чувств, в своём сердце, как некий непреложный, нисходящий сверху голос, человек может узнавать, чего хочет Бог. Следовательно, путь есть Провидение и «направляющее руководство», идущее из нуминозного пространства.

Итак, национальная идея — это изначальный и безусловный нуминозный образ, происходящий из глубины души человека, и сформированный чередой поколений. Это божественный архетип в совокупности, представленной внутринациональным единством и в то же время многообразием, гармоничное воплощёние в реальность Духовного мира. Именно поэтому её нельзя ни доказать, ни опровергнуть, ни определить, ни имитировать. Это само основание человеческой экзистенции, неотъемлемая составляющая её духовного смысла, его священного предназначения, это — нуминозное явление, составляющее глубинную суть человеческой души. Поэтому искать национальную идею, её составляющие — истину и свободу, следует не где-нибудь, а внутри себя, как внутренний голос, как зов Провидения, как потребность души. Где истинная свобода — это не отсутствие границ, не беспредел и не произвол, не безразличие и не независимость, не добровольное подчинение, не попирание законов. Где свобода — верность собственному закону, закону собственной души. Быть свободным — значит следовать внутреннему голосу, голосу Богов к своему божественному прообразу.

Содержание

От редактора

История, а особенно история человеческой мысли и духовной жизни, имеет странную привязанность к круглым датам и вековым рубежам. Начало столетия — это почти всегда новое дыхание, рождение оригинальных идей, преодоление упадка конца века («fin de siecle»). Минувший ХХ век, давший миру многочисленные примеры человеческого безумия, порожденного допустимостью подчинения человеческой воли и индивидуальности умозрительным идеям и авантюрным политическим целям, пришел к своему финалу с проблемами понимания человеческой экзистенции. Это особенно заметно в России, которая на протяжении долгого времени была лишена возможности свободного духовного развития. Сегодня мир видится целостностью (и информационная эпоха сыграла здесь не последнюю роль), а индивидуум представляется уже не частью Космоса, не малой его песчинкой, а полноценным миром, включенным во Вселенную и, в свою очередь, заключающим Вселенную в себе. Подобное мировоззрение прослеживается во многих современных течениях мысли, и можно сказать, что жизнеспособной, устремленной в будущее идеологией является лишь та, которая ориентирована на такое видение мира — целостное, неразрывное, всеобъемлющее, а также на признание ценности любой индивидуальности — будь то личностной, будь то национальной.

Книга В. А. Карабанова, безусловно, написана в этом ключе, она отражает не только новые тенденции европейской мысли, но и миропонимание, свойственное современному (в истинном смысле этого слова) человеку, не обремененному тоталитарным наследием ХХ века. Это одно из тех явлений, которые знаменуют начало столетия, становятся идейным ориентиром. Книга дает ответы на те вопросы, в которых сегодня зашла в тупик официальная идеология, наука и религия. Она становится своеобразным синтезом древних эзотерических знаний и современных философских представлений.

Однако главной темой книги В. А. Карабанова является все же идеология национализма. Благодаря мировоззренческой универсальности сочинения, он поднимается на уровень полноценного идейного течения, имеющего собственную философскую, научную и религиозную базу. В России, едва освободившейся из плена марксизма, это значит очень многое. Современные российские идеологи обычно ограничиваются лишь пространными рассуждениями о благе России и народа, жонглируют понятиями, не проникая в их суть. Русская национальная идея становится все более популярной, однако зачастую ее приверженцы теряются в старых идейных установках, воспроизводят избитые шаблоны, противоречат друг другу и сами себе. Русский национализм остро нуждался в глубоком идейном обосновании, и, думается, в этой книге он его получил. Проникновение в тайны бытия придает силу любому учению и делает его независимым, самодостаточным и перспективным.

Книга В. А. Карабанова — это, без сомнения, вклад в основание идеологии русского национализма, порождающий новый взгляд на истоки национального мировоззрения. Именно поэтому книга служит исходным, основополагающим пунктом в развитии не только русского национализма, но и любого национализма вообще.

к. ф. н. М. В. Ковалькова






Поделиться ссылкой:


Объявление беZплатно! + Ваше Объявление




Мысль на память: Охотник появляется только когда появляется цель.

ИНФОРМАЦИЮ БЕzПЛАТНО! + Ваша Информация

Zmeinogorsk.RU$: ^Град ОбречЁнный^ -Информация- Земля Неизвестная!?

Уzнать: Этот День в Истории!

Related posts

Leave a Comment

четыре × 3 =