Призрак Алексея Бельского

"Змея, которая не может сменить кожу, гибнет. То же и с умами, которым мешают менять мнения: они перестают быть умами." Фридрих Ницше ©

Призрак Алексея Бельского
Алеша Бельский еще раз погрузил деревянный лоток в яму мутной воды;
пополоскав немного, он осторожно, тонкой струйкой слил воду и проговорил.
— Не меньше двух золотников с лотка! Слышишь, Вадим!
За кучей набросанного золотоносного песка зашуршало, а потом оттуда
выставилась грязная, невероятно обросшая щетиной физиономия. Если бы в
горной щели, где происходил разговор, стало чуточку светлее, можно было бы
разглядеть, как эта физиономия расплылась в улыбке.
— Вылезай! — продолжал Бельский, — обедать надо! У меня такое ощущение,
будто мне в спину вогнали осиновый кол. Шутка ли! С самого утра не
разгибался.
Оба компаньона добывали золото в маньчжурских сопках, или, попросту
говоря, хищничали. Прежде чем попасть сюда, они солдатскими сапогами
месили галицийские поля на великой войне; потом вернулись к отцовским
очагам и не нашли ни очагов, ни отцов, а узнали, что сами они буржуи и
враги народа. Тогда два друга двинулись на Восток, где долгое время об их
благополучии, хотя скверно, но все-таки заботилось интендантство
Колчаковской армии. Тут они заработали офицерские погоны, так как оба были
не прочь заглядывать в беззубый рот старушки-смерти. Таким образом, все
шло хорошо до тех пор, пока не стало ни армии, ни интендантства. После
этого они попали в Маньчжурию, но здесь им сказали, что они ничего не
умеют делать.
Сейчас им улыбнулось счастье, но это счастье было, пожалуй, самым
непрочным в мире, так как им одинаково страшен был и представитель
китайских властей по охране недр, и поселянин, и хозяин сопок — хунгуз. Но
— велик Бог русского эмигранта! — в балагане из коры лежал мешочек
намытого золотого песка. Его вес возрастал с каждым днем, и это вселяло
дикую энергию и отвагу в сердце хозяина.
Сам же источник этой удачи находился под обрывом, в сырой, мрачной щели
между двух сопок. Здесь протекал ручей. Несмотря на май, вода в нем была
холодна, как лед, и обжигала, как огонь. Но двум приятелям, которым
грезилось волшебное будущее, все было нипочем.
Друзья выбрались из сумрачной щели и долго щурились, пока глаза не
привыкли к яркому свету: так и заливало солнышко лощину с нехитрым
балаганом.
Алеша быстро развел огонь и замесил в котелке варево «за все»; оно
служило и хлебом, и первым, и всеми дальнейшими блюдами. Обед был
сготовлен чрезвычайно быстро и еще быстрее съеден со звериным аппетитом.
После — оба ничком уткнулись в траву. Разморило.
— Ты как думаешь, — спросил Вадим, — долго еще нам придется питаться
бурдой?
— Долго — не дадут. Того и гляди, кто-нибудь нагрянет, и смазывай пятки!
— А потом?
— Потом… — глаза Бельского будто туманом подернулись, — потом
начинается жизнь… Ведь мы с тобой еще не жили! Каждую ночь мне снятся
женщины, надушенные, страстные… Они порхают около меня, шепчут мне в уши
бесстыдные слова, ласкают… Ты знаешь: здесь тайга; весной от целины сила
идет, так она пронизывает меня, бунтует кровь…
Вадим молчал. Ему тоже снилась женщина, но только одна — ласковая,
нежная… Зажмурит Вадим глаза — так и видит всю ее перед собой. Все мысли
— к ней. Сидит, поди, она в городе, в мастерской, и целый день крутит
швейную машину, а кругом еще десятки таких же машин стучат. Без конца
течет материя из-под пальчиков ее… Вот к этой женщине он придет из тайги
прямо в мастерскую, возьмет за руку и навсегда выведет ее оттуда. А потом
настанет точно такой день, какой он видел на экране, когда жил в городе:
сыплются под дуновением белые цветы, пара выходит из церкви, а в весеннем
воздухе гремит марш Мендельсона:
тра-ра-ра… Да, да, обязательно этот марш!
Кончился короткий отдых. Опять два человека, не замечая боли в
пояснице, не чувствуя холодной воды, лихорадочно работают; один
выбрасывает песок из ямы, другой — промывает. У обоих одна мысль, как бы
кто не помешал! Еще бы недельку, месяц поработать бы!
Катится с горы мал камешек. Столкнула его чья-то нога на вершине, а
катится сюда, к работающим! Эх! Упадет — чьи-то мечты разобьет.
Вадим увидел камешек и крикнул Бельскому. Оба прянули в кусты и
уставились на вершину сопки. Вот мелькнула в кустарнике синяя курма —
китаец проходит. А, может быть, поселянин? Тогда еще не так страшно…
Нет! Повернул рябое лицо к ним — хунхуз! Тот же самый, который зимою
приходил, когда оба товарища работали на концессии! Вот быстро удаляется:
высмотрел — чего ему больше! Теперь скоро вся банда сюда нагрянет.
Приятели вылезли из кустов и направились к балагану. Каждый по-своему
реагировал на события. Вадим угрюмо молчал, а Вольский с самым равнодушным
видом насвистывал песенку. Терять ему было в привычку.
Разве он не потерял всего раньше, там, в России? А сколько раз он терял
и на чужбине.
Сборы были чрезвычайно короткие. Все было упаковано в рогули. Русские
охотники и приискатели переняли их употребление от ороченов и китайцев.
Рогули водрузились за плечами, и два человека решительно зашагали, чтобы в
двое суток достичь железной дороги.
Под самый вечер ливень пронесся над тайгой; он налетел бурею и в
мгновение ока накрыл сопки мутною сеткою косо падающей воды. Пока бушевал
ливень, день погас, и клокочущий раскатами грома мрак черною шапкою покрыл
все. Вспышки молний выхватывали из темени стволы деревьев с черными
сучьями, подобными костлявым, пощады просящим рукам. Потом ветер
присмирел, и дождь стих, и ночная тайга заговорила разными голосами:
бурлили невидимые глазу ручьи, пищали какие-то зверьки, и трещали ветви
под крадущимися в стороне шагами.
Сыро, неприветливо и страшно в такую ночь в тайге; черными платками
проносятся над головою бесшумные совы, а кусты, кажется, шепчут: не
ходи… не ходи…
Ноги путников хлюпали в грязи, и они вымокли до последней нитки. Вадим
почувствовал озноб; после беспощадного дождя его начало лихорадить.
— Леша, я больше не могу; давай устраиваться на ночлег!
— Потерпи, брат! Дотянем до перевала; там, в стороне от дороги, старая
кумирня есть.
Еще грязь, кочки, крутой подъем, каскады воды с кустов и — перед ними
зачернела похожая на громадный гриб кумирня. Она дохнула в лицо запахом
тайги и намокшей земли. Когда Вольский натаскал хвороста и развел огонь на
полу, то бурундук с писком шмыгнул с древнего изображения Будды, а под
крышей зашуршало по всем направлениям.
Едкий дым потянулся от костра к трещинам в крыше. Вадим в изнеможении
растянулся на полу. Лежал с полчаса и чувствовал лихорадочный жар внутри,
а вместе с жаром стал ощущать тревожную напряженность и необъяснимое
обострение чувств.
— Все ли спокойно в тайге? — глухо заговорил молчавший до тех пор
Вольский, — не идут ли за нами? Схожу, посмотрю.
Посмотрел Вадим на друга и испугался того, что увидел. Печать смерти
лежала на лице друга…
Есть страшный дар у некоторых людей: они могут заранее узнать
обреченных. Еще на германском фронте Вадим знал пьяницу-прапорщика,
который накануне сражения долго всматривался в чьенибудь лицо и крутил
головою. Это был признак, что завтра того человека убьют. Ни разу не
ошибся. Этот дар обнаружил у себя и Вадим.
Вадим вскочил, раскрыл рот, хотел крикнуть: не ходи! — но Бельский уже
выскользнул в дверь.
Вадим бессильно опустился на пол. Эх! Разве можно остановить судьбу?
Все равно, нельзя! А, может быть, он ошибся? Дай, Бог!..
Тихо. Костер перестал потрескивать. Догорая, уголья тлеют синими
огоньками, и не может слабый свет одолеть мрака. Тишина такая, что звенит
в ушах. Что-то долго нет товарища! Однако надо идти за ним!
Чего это он сразу не догадался, надо бы вместе!.. Встал, повернулся
Вадим, а перед ним уже Вольский стоит — вернулся! Только напряженный он
такой до чрезвычайности, и тихо-тихо говорит, так тихо, что, кажется,
будто и звука нет, но ясна для Вадима его речь:
— Сейчас беги отсюда! Хунхузы уже здесь! Они уже убили меня!
Сказал это старый товарищ и будто туманом подернулся, смутен стал,
расплылся и растаял в воздухе.
Сперва страх ощутил Вадим, потом дрожь прошла по телу, и он
почувствовал, как вместе с лихорадочным жаром красное безумие поднимается
и пронизывает мозг. Страх моментально исчез, и дикая отвага заменила его.
Мигом он укрепил рогули за плечами, схватил в руки топор и зычно крикнул в
темноту:
— Спасибо тебе, Леша! Не забыл меня и после смерти! И я тебя не забуду,
слышишь!
В два прыжка он выскочил на двор и прямо грудью столкнулся с рослым
детиною. Отскочил, взмахнул топором, — что-то хрустнуло. Над самым ухом
хлопнул выстрел и обжег щеку. Чьи-то цепкие руки обхватили его ноги из
темноты. Вадим еще раз взмахнул топором, и руки разжались.
Потом прыгнул во тьму и покатился с крутого откоса, цепляясь за
кустарники и задерживаясь на неровностях…
* * *
Два дня спустя на вокзале одной из станций К. В. железной дороги появился
невероятно оборванный человек с бледным, усталым лицом. Он купил билет до
Харбина, а потом прямо прошел в буфет первого класса.
Служитель хотел выпроводить бродягу, считая его недостойным «чистой
половины», но вовремя остановился, услышав, что пришедший требует
шампанского.
— Самого лучшего, — прибавил он. Шампанского не оказалось. Тогда
незнакомец потребовал две сигареты и бутылку коньяка, причем опять
прибавил: «Самого лучшего».
За все он сейчас же расплатился щедро и велел подать на столик две
рюмки.
Он налил обе рюмки, но пил только из одной и непременно чокался с
нетронутой.
Все время он смотрел в окно на видневшиеся вдали сопки, а когда пришел
поезд, уехал.
http://www-osd.krid.crimea.ua/~arv/ Roman V. Annenkov


Related posts

Leave a Comment

9 + 9 =