Песнь торжествующей любви

Песнь торжествующей любви

Чистая, великая любовь рождает благородство духа, которое может переродить человека.

Мир Огненный, ч. 3.

 Тебе, усталый человек века технической революции и оглушающих потоков информации, я расскажу чудесную быль про любовь. Ты ей не поверишь и назовешь выдумкой. Но почему же ей не быть?

 

Первое письмо младшего научного сотрудника (какого института неважно) Александра Николаева.

«Дорогая, любимая, желанная!..

Сегодня мне так остро не хватает тебя! Если бы ты знала, какие огромные неприятности у меня были и кок я нуждаюсь в ласковом прикосновении твоих рук! Ты могла бы сейчас подойти ко мне сзади, сидящему в кресле, и опустить свои нежные, белые руки по обе стороны моей шеи так, чтобы я мог ощутить и шеей и щеками атласность твоей нежной кожи. И не надо слов. Потом ты села бы мне на колени, обняв шею рукой, а я стал бы тебе рассказывать… Нет, не о неприятностях, а о мечте, овладевшей мною. Я хочу написать картину, посвященную Великой Матери Мира, вседающей – ­Той, от Которой все происходит. Знаешь, это будет горный кряж, загнувшийся подковообразно. Горы густо поросли кедрами и лиственницей, кое-где проглядывают желтовато-красные отвесные утесы. В середине подковы возвышается, как опрокинутая чаша, холмик, а на нем – из белого мрамора статуя Женщины. Как перст на зеленом фоне гор она вонзает… нет, указует на голубое небо. Благостной любовью, нежностью и состраданием сияет каждая черточка ее величавого лица. Правая рука приподнята так, чтобы приходящий сюда молиться мог стать под ее распростертой дланью, излучающей мир и благовоние. На пьедестале из черных гранитных глыб – букеты цветов и венки. Их приносят сюда влюбленные девушки и юноши.

Эх, размечтался и так живо ощутил твое присутствие, тепло твоего сердца, твое сочувствие, что от моих неприятностей уже не остается и следа, – я снова силен. И это потому, что ты так добра ко мне и все хорошо понимаешь…

Это ничего, что я не знаю ни твоего имени, ни места, где ты живешь, и даже не знаю, как ты выглядишь. Не может быть, чтобы ты не существовала, когда я существую. Ведь мы когда-то были едины и лишь потом нас разъединила неведомая сила. Как долго затем мы блуждали в веках в поисках друг друга и всегда ошибались.

Я знаю, что ты так же тоскуешь обо мне, как я о тебе. Мы должны встретиться, и встретимся. Когда это будет, не знаю. Я буду писать тебе каждый раз, когда серые тени окружат меня по вечерам в моем одиночестве и начнут нашептывать, что нет никаких идеалов, ради которых стоило бы чем-то жертвовать, что человек живет только один раз, и поэтому главное, не упустить наслаждения, где только к этому представляется хотя бы самая малая возможность, в особенности в отношениях мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, дескать, никакой возвышенной любви нет, есть только физиологическая потребность, научно оправданная и необходимая для правильного функционирования организма. Они всегда в таких случаях напирают на науку, которая якобы все знает…

Каждый раз в таких случаях я буду писать тебе, моя любимая, ведь ты чистая, ты любишь меня, как и я тебя, и поэтому ты святая! Я еще не вижу тебя, но свет твой уже чудится мне вдали, и доносится волнующий аромат твоих волос. Как сказал величайший поэт нашего века А. Блок:

 

«Предчувствую Тебя. Года проходят мимо –

Все в облике одном предчувствую Тебя…

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты».

 

Письма я буду складывать в папку, а пространство донесет их содержание до тебя в виде крылатых мыслеформ, таких же красивых и полных сладостного томления, как красива моя любовь к тебе, как красива ты сама, моя ненаглядная.

 

Твой и только твой Александр.

 

P.S. Так я буду подписываться, пока ты не дашь мне другого ласкательного имени, которое тебе подскажет любовь, ведь ты тоже любишь меня, и не может быть иначе».

 

Второе письмо Александра Николаева.

«Моя дорогая, единственная!..

Я часто задумываюсь о том, где ты живешь и что тебя окружает. Мне трудно представить тебя среди шумного города, среди толп озабоченно спешащих людей, в пыльном метро, у заводского конвейера. Еще нелепее кажешься мне ты в роли секретарши у директора – напудренной, с подкрашенными волосами и проникнувшейся важностью своей миссии… Швейная мастерская больше подошла бы тебе, но она тоже не то, не то… Я хочу поселить тебя в другом месте. Но чтобы лучше меня понимать, ты должна кое-что узнать о моем детстве.

Я вырос в бревенчатом домике у самой опушки тенистого, с солнечными прогалинами леса. Там жили русалки. Домик был небольшой – всего две комнаты. В середине стояли печь и плита, соединенные горизонтальным коленом дымовой трубы таким образом, что между ними под этой трубой образовалась ниша. Ты, может быть, удивишься, зачем я привожу такие детали, но сейчас поймешь, почему это нужно. Дело в том, что в ветреные дни, а таких у нас было немало, в этой трубе возникал настоящий концерт. Пока ветер еще набирал силы, в ней слышались как бы продолжительные вздохи огромного спящего животного. Потом дыхание усиливалось и переходило в вой с переливами, заканчивающимися жалобным скулением брошенных щенят. А иногда ветер дул с краткими перерывами, и тогда отдельные завывания следовали одно за другим то выше, то ниже, и создавалось впечатление, что какие-то обиженные существа горько сетуют на свою судьбу и плачут. Эти голоса ветров не просто замолкали, а удалялись, зовя меня с собой, и я в своем воображении улетал с ними. И всегда-то меня уносило в строну красивых, поросших лесом холмов с уютными, раскинувшимися между ними деревеньками и полянами. И проносясь над ними, я кого-то искал, но сам точно не знал – кого. Теперь я знаю – это была ты, я искал тебя. Но, ты, может быть, тогда еще не родилась».

Третье письмо Александра Николаева.

«Никогда не думал, что какой-то пустяшный разговор может так испортить настроение, вернее, омрачить душу. Точно плюнули в стакан, из которого я пью. Я люблю тебя, но это не значит, что я слеп по отношению к красоте других женщин. Меня радует их красота, мне приятно с ними разговаривать, даже оказывать некоторые услуги, но они не волнуют меня. Среди моих сослуживцев есть очень хорошенькие, я бы сказал, даже привлекательные девушки, с которыми у меня хорошие, товарищеские отношения. С детски наивными глазами Таня В., пышнокудрая Анфиса, с изумительным овалом надменного лица, всегда такая строгая Лиля Б. – достойные девушки, по крайней мере, я их считал таковыми до вчерашнего дня…

Во время обеденного перерыва я заметил, что несколько моих сослуживцев, стоящих поодаль в углу, о чем-то заспорили, изредка поглядывая на меня. Потом один, не буду называть имени этого, весьма почтенного вида, отца семейства, подошел и объявил, что я избран членом клуба плазмодиевых[1]. Когда я спросил, что это за клуб и каковы будут мои обязанности в нем и почему у него такое странное название, мне объяснили что обязанности будут самые приятные, так как члены клуба на своих собраниях сбрасывают с себя путы предрассудков и узко-мещанской морали, которая устарела и якобы не соответствует высокоразвитому сознанию современного Homo Sapiens. Что в названии клуба скрыт вызов обществу, еще не освободившемуся от вышеуказанных пут. В нем даже есть нечто кощунственное, и это слегка щекочет нервы…

Я был ошеломлен неожиданностью такого предложения и молчал, что, по-видимому, было сочтено как мое согласие. Все пункты повестки собрания одобрили, но о том, каких кому женщин пригласить, заспорили. При этом произносились циничные определения частей тела каждой и повадки, не оставляющие сомнений, что мои прежние суждения о некоторых моих девушках-сослуживицах были миф… Мне не хотелось верить – я внутренне протестовал и, когда мне задали вопрос, с кем из них я предпочел бы провести ночь, я буркнул, что не знаю что сказать, так как в таких делах у меня нет опыта. Тут остальные засмеялись: ему Наездницу! Лучшего наставника не придумаешь… Ей нравятся неопытные…

Я понял, что в прозвище Наездница вкладывается какой-то другой смысл.

И в этот момент я вспомнил о тебе, моя Единственная… Хотел сказать ­– ненаглядная, но спохватился, что я тебя еще не видел, и назвал тебя – ­моя Нецелованная…

Я категорично отказался от приглашения, чем вызвал недоуменные взгляды, кто-то бросил мне вслед:

– Чудак! Я же вам говорил, что плазмодия из него не получится.

Но весь остаток дня был испорчен. Глядя на каждую из встречавшихся девушек, я думал: неужели и она…

Точно сорвали с богини златотканый звездный наряд и заменили рубищем. Я дурак, что идеализировал просто самок. А ты мне после этого теперь еще дороже стала».

 

Четвертое письмо Александра Николаева.

«Дорогая моя, светлая, чистая!..

Как я рад! Как я рад, что увидел тебя! Даже выразить не могу! Ты не подозревала, что я тебя видел всю, как есть.

По крутой тропинке босыми ногами ты сбежало вниз с довольно высокого обрывистого берега у самой речки. На прибрежной полосе из желтого песка так отчетливо отпечатались следы твоих маленьких ножек. Лучистый край утреннего солнца только что показался на горизонте противоположного низкого берега, и вода в реке стояла как стеклянная гладь и слегка курилась.

Ты сбросила с себя платье, стоя у самого края воды, нагая протянула руки навстречу солнцу, как бы приветствуя его. Я повис в воздухе против тебя и восхищенно разглядывал каждую черточку, но ты не видела меня, потому что я был Дух, недоступный твоему зрению.

Но несмотря на то, что я впивался в тебя взорами, как впиваются любители прекрасного в дрезденскую «Мадонну» Рафаэля или в «Рождение Венеры» Боттичелли, – по моему описанию никто тебя не узнал бы. Почему? Потому что я смотрел на тебя влюбленными глазами. «Для того чтобы увидеть всю красоту Лейли, нужно смотреть на нее глазами Меджнуна», – говорит персидский поэт. Образ, созданный моей мечтой, усилил блеск твоих агатовых глаз, от него – и пышность твоих волос, которые источают аромат. От него и приподнятость целомудренных грудей, и изящество линий живота и бедер…

Такою ты стояла предо мной, и мое восхищение росло по мере того, как ты начала купаться и потом вышла из воды с капельками но волосах и на теле, и в каждой капле отражалось солнце. И столько было грации в движении твоего юного тела и столько жизнерадостности на улыбающемся солнцу лице, что я дал тебе имя – Солнечная Радость.

Все это, конечно, было во сне… Но это ничуть не умаляет моего видения. Почем знать, не есть ли то, что мы называем сновидением, просто вторая жизнь, от которой слабая еще память сохраняет только осколки в виде снов.

Может быть, каждую ночь, засыпая, мы вступаем в огромный мир, такой же, а может быть, даже более реальный мир, чем тот, где мы пребываем днем. И в том мире другие чудесные возможности…»

Пятое письмо Александра Николаева.

«Моя Солнечная Радость!

Что произошло? Что с тобою? Меня преследуют кошмарные, мучительные сны… в них ты не та, не та…

Видел – ты неслась нагая по голой степи, преследуемая стаей злых собак. Ты бежала, нагнувшись вперед, изо всех сил и с тебя падали капли пота. А собаки с оскаленными зубами и хвостами, вытянутыми от быстрого бега в горизонтальную линию, все время сокращали расстояние между ними и тобою. А самое страшное – впереди, там, куда ты бежала, была пропасть. Ты ее не видела, а я знал о ее существовании. Из нее иногда вырывался дым, а за нею громоздились горы… В страшном напряжении мой мозг искал, чем бы тебе помочь. И вспомнил: однажды в пригородном поселке из подворотни с лаем и рычанием но меня выскочил, громадный пес, а у меня нет ничего в руках, чем бы защититься. Вдруг во мне закипела ярость: как так, какая-то собака осмелилась атаковать меня, человека… царя Природы. Я заскрипел зубами и с вытянутыми вперед руками с растопыренными пальцами сам бросился но собаку: я хотел схватить ее за челюсти и вывернуть, а то и сломать их. И тогда собака, словно почувствовав мою ярость, поджала хвост и ударилась в бегство, а я еще долго гнался за ней…

– Обернись лицом к псам! Атакуй их сама, ломай им челюсти – это единственное твое спасение! – закричал я тебе, но оказалось – у меня нет голоса, а тебя вот-вот настигнут… А мне ток жаль тебя, что и выразить не могу. Всю свою кровь по капле отдал бы за тебя, но не могу этого сделать. Я понял, только ты сама должна наполниться бесстрашием и дерзать… Но тут сон оборвался, и вместо него сразу другой.

Какие-то помещения, наполненные одними мужчинами. Тут и молодые, и старые –десятка два, в том числе и я.

И тут входишь ты, сияющая, во всей красе молодости, с охапкой цветов у груди. И каждого из этих мужчин ты одарила цветком, но когда дошла до меня, у тебя не нашлось цветка. Даже не глянула на меня, обошла. И мне стало до того горько и обидно. За что? Почему?.. Руки на себя наложить хотелось…

А потом я видел тебя в чужих объятиях…

Я больше не в состоянии выносить, это сведет меня с ума. Я звал тебя из пространства как Солнечную Радость, а ты обратилась в демона. Надо покончить с этим, и поэтому – явись!

Где бы ты ни была, кто бы ты ни была – отзовись! Я знаю, что ты существуешь. Не заставляй меня проклинать тебя! Заклинаю – отзовись! Писать тебе больше не буду».

 

Самолет ЯК-40 принимал последних пассажиров. У невысокого трапа молоденькая миловидная стюардесса тщательно проверяла билеты и уговаривала стремящихся вперед мамаш с детьми и уймою ручного багажа не спешить, места-де на всех хватит. Как всегда в таких случаях, вежливого Сашу оттеснили в самый конец – он поднимался по трапу последним. Когда он поравнялся с клетушкой, в которой пассажиры оставляли свой багаж, та была полна доверху. Немного поколебавшись, Саша положил свой рюкзак на пол, прижав его к клетушке, но все же он изрядно загораживал проход. В салоне он занял свободное место у входной двери. Он не видел, что в это время к трапу подбежал задыхающийся от бега и испуга, что самолет уйдет без него, седовласый старик. Стюардесса помогла ему подняться по трапу. Но тут старик остановился перед тем же препятствием, что и Саша, – некуда положить рюкзак. Стюардесса опытным взором окинула кучу багажа, кое-что передвинула и в освободившееся место всунула рюкзак Саши, мешавший проходу, а его место предоставила рюкзаку старика. Оба рюкзака с виду ничем не отличались друг от друга. Старик вошел в салон и занял свободное место у кабины пилота.

Саша возвращался из длительной и утомительной командировки. Гудение двигателей убаюкивало его, но он не заснул. Очень хотелось скорее добраться до дому, шагнуть в свою комнату и увидеть знакомые вещи: свой письменный стол, портреты, мольберт с натянутым полотном, приготовленным для Матери Мира, как он назовет свою картину, полочку на стене с расположенными на ней предметами народного творчества – берестовым туеском, темным глиняным кувшином и набором деревянных ложек хохломской росписи. Милые вещицы – они напоминали ему о детстве в деревенском домике, где он слушал голоса ветров.

Лететь предстояло часа полтора. По установившейся привычке старался по возможности дольше не смотреть на часы: так приятно увидеть, что лететь уже осталось самую малость, а если часто на них поглядывать, то покажется, что время застряло на одном месте…

В иллюминаторе показались ночные огни его города. Саша прикинул в уме, что, пока самолет приземлится, пока он доберется из аэропорта домой, магазины уже будут закрыты, столовые тоже, но в холодильнике должен быть кусок сыра. Он вскипятит чай, а кусочек хлеба займет у соседей.

Шасси самолета коснулись взлетной полосы. Самолет подрулил к аэропорту. Так как Саша у самой двери, то он и двинулся первым к выходу. Рюкзак он нашел на том же месте, где оставил. Автобуса не было. Пришлось долго ждать. Он добрался до дома гораздо позднее, чем ожидал: соседи уже все спали. Он забыл про кусок сыра, про чай, ему хотелось только спать. И спал он в ту ночь крепко и долго. Потом с огромным аппетитом завтракал. Решив разгрузить рюкзак, он развязал его и сразу отпрянул – оттуда на него глядели чужие, незнакомые ему вещи: рюкзак был подменен. А ведь в нем были письма, адресованные в пространство его возлюбленной…

Саша ничего не успел предпринять по розыску своего рюкзака, так как весь день был занят в институте, отчитывался в бухгалтерии и т. п. Вечером, когда он вернулся домой, у дверей позвонили. Впустив посетителя, Саша вспомнил, что видел его среди пассажиров в самолете. Старик был взволнован и без всяких объяснений двинулся в комнату. Там он увидел лежащий на полу раскрытый рюкзак и радостно воскликнул.

– А, вот он! – и, обернувшись к Саше, добавил: – А вы, сударь, подменили мой вещевой мешок. Ваш лежит у меня, но за ним приходите сами, так как я инвалид Отечественной войны, имею ранения и награды. Хорошо, что мы нашли ваш адрес.

– А как вам это удалось?

– Я бы не нашел. Это все Стрекоза, – так я называю свою племянницу Лену. Она разбирала ваш вещевой мешок и там нашла ваш адрес. Вот я и пришел.

Оказалось, что старик живет на дальнем конце города. Саша вызвал такси и поехал с ним сам. Комната старого воина была увешена фотографиями однополчан и каких-то немолодых женщин, а поодаль, на столике, в рамочке, стояла фотография красивой девушки. Сперва он не поверил своим глазам, но сомнений не было – это была его Солнечная Радость. Дрогнувшим голосом спросил.

– Это кто?

– А это и есть Стрекоза, – ответил старик, – она у матери живет, навещает меня изредка, порядок наводит.

Под предлогом, что хочет послать Стрекозе коробку шоколада в награду за оказанную услугу Саша выпытал у старика ее адрес и имя. Крайне взволнованный, он помчался домой, и тут его ожидал еще один сюрприз: в рюкзаке, где он первым делом отыскал свои письма, он нашел приложенный к ним листок, на котором было написано: «Я бесконечно благодарна тому, кто написал эти письма. Я их прочла в надежде отыскать адрес, чтобы возвратить рюкзак, простите меня. Они открыли мне, что есть еще на свете романтики, мечтатели, способные на сильные возвышенные чувства… Я так разочаровалась в жизни, у меня создалось впечатление, что у всех окружающих меня мужчин под внешней благовидностью скрываются «мышиные жеребчики» Федора Достоевского. Ваши письма доказали, что это не ток, они вернули мне то, что я потеряла, – веру в человека. Сердечное вам за это спасибо! Я начинаю по-другому смотреть на мир. От всей души желаю вам, чтобы та, к которой обращены ваши чистые и трогательные мечты, явилась. Нет надобности подписывать мое имя».

Шестое письмо Александра Николаева.

«Леночка, дорогая!

Ты пожелала, чтобы мне явилась та, к которой обращены мои мечты, которую в муках призываю. И это свершилось – она явилась. Она – это ты, моя любимая! Никаких сомнений в этом! Я тебя узнал на той фотографии, что стоит на столе у твоего дяди. Тысячу раз благодарен Провидению за случившееся с нашими рюкзаками. Поэтому мы должны встретиться с тобой, как можно скорее. Я так счастлив! Назначь свидание или я приеду к тебе.

Твой бесконечно обрадованный, любящий Саша (надеюсь, ты не будешь меня называть Николаев)».

 

В институте в обеденный перерыв, когда Саша доедал последний бутерброд, его вызвали к телефону. Молодой женский голос с приятным тембром произнес:

– А-а, это вы, Николаев! Значит – Саша! Я – Лена. Получила ваше письмо. Была ошеломлена. Не ошибка ли это с вашей стороны? Конечно, выяснить это может только свидание. Приходите сегодня в 7 часов вечера к фонтану на площади. Но как я вас узнаю?

– Я прихвачу газету и буду время от времени обмахиваться.

– Договорились.

И на другом конце провода решительно положили трубку.

– Ну, решительная девка! – пронеслось в голове Саши.

Он с нетерпением ждал вечера, точно высчитал время: сколько минут проведет у парикмахера, сколько потратит на легкий ужин дома, сколько на дорогу… Порадовался, что вчера принесли из химчистки его лучший костюм…

По дороге к месту свидания почти не видел окружающего, вернее, не замечал. Мысли его были впереди, там, у фонтана. Волновался и ругал себя за то, что волнуется. Смешно – мужчине 25 лет и до сих пор ни одного романа с женщиной. Пуританин, чистоплюй – назвали бы его «плазмодии».

Несмотря на точный расчет, он все же прибыл на условленное место значительно раньше.

– Хорошо, Лена увидит, как я внимателен к ней, – решил он и сел на скамейку.

Он всматривался во всех издали приближающихся женщин, стараясь отгадать, которая из них будет Лена. Но в потоке прохожих не было никого похожего на его Солнечную Радость, шли какие-то старушки с хозяйственными сумками, озабоченно спешащие мужчины с портфелями и без них, длинноволосый юноша сопровождал девушку, коротко подстриженную, в брючках – их одеяния так мало отличались друг от друга, что на расстоянии нескольких шагов юношу принимали за девушку, и наоборот. Шел пьяница, прилагающий огромные усилия, чтобы держаться ровно и следовать по прямой линии. Какие-то парни с нездоровым цветом лица ­– наркоманы… Но вот вдали показалась стройная фигура одиноко идущей девушки. Возможно – она. Фигура отделилась от потока прохожих на тротуаре и направилась к фонтану. Саша так и впился в нее глазами. Голубые брючки обтягивают немного полноватую линию бедер. Белая кофточка с алыми оторочками покрывает стан и довольно высокий бюст. В руках держит зонт таким образом, что не видно ее лица. Встать ли? Пойти ли ей навстречу? Наверное, от меня лицо закрывает, хочет первая посмотреть, что я собой представляю.

Фигура, между тем, уже прошла мимо сидящего на скамейке Саши и, по-прежнему закрываясь зонтом, стала прохаживаться вокруг фонтана. Саша спохватился, что он для опознания должен обмахиваться газетой, и обнаружил, что именно этот пункт свидания был забыт им – газеты у него не было. В этот момент девушка опустила зонт, и Саша увидел крашенную перекисью блондинку, в которой не было ничего похожего на Солнечную Радость.

– Не скажете ли который час? – произнесла девушка и устремила взор, который Саша затруднился бы описать, но значение которого понял – ­перед ним стоял «уличный ангел». Он сухо объявил время, девушка надула губки и неторопливо зашагала к тротуару… Стали появляться другие любители посидеть около фонтана. Пришел пожилой мужчина с овчаркой на поводке, две старушки с вязаньем, пара молодых супругов, толкающих перед собой детскую коляску с первенцем – и никого похожего на ту, которую он ждал. Саша продежурил у фонтана лишних полчаса и пошел домой, недоумевающий и раздосадованный.

На другой день перед уходом с работы его опять вызвали к телефону. Нежный женский голос ворковал в трубке.

– Это вы, Саша? Я очень виновата перед вами, что не пришла к фонтану. Уж вы простите меня! – в голосе девушки Саша прочел столько искреннего раскаяния, что сразу размяк.

– Всякое бывает. Понимаю и прощаю.

– Я знала, что вы простите, вы добрый, даже не спросили, какая была причина. Но если скажу причину – вы не рассердитесь?

– Даю слово, что нет.

– Я побоялась прийти – вдруг вы окажетесь не таким, как я представляла рыцаря мечты! Последовало бы тяжелое объяснение. Я наблюдала за вами в бинокль из окна квартиры напротив. Там живет моя подруга.

Саша ошарашенно молчал, а потом с чуть заметным раздражением спросил:

– Ну и как вы нашли меня? Разочаровал я вас?

– Нет. Но вы уже сердитесь на меня, не надо. Я искуплю свою вину – увидите! Приглашаю вас на новое свидание. Вы бывали в селе Демичево?

– Бывал не раз.

– Там живет моя тетка. Ее домик первый на косогоре у въезда в село. Село внизу, а домик на косогоре один – ошибиться нельзя. Приезжайте туда в пятницу после работы. Я вас встречу, и мы прогостим у тетки до понедельника. Идет?

– Идет! – ответил Саша и хотел еще добавить, что надеется, что на этот раз его не подведут, но голос на другом конце провода перебил его:

– Не сомневайтесь! Все будет на высшем уровне.

Вера в приметы подвергается всеобщему осмеянию. Смеются даже те, кто в глубине души верит в них, так как такое осмеяние принято считать хорошим тоном. А разве уж так нелепа и невежественна эта вера? Если в основе всего сущего лежит некое единство, из которого все произошло, то все те многообразные части, которые произошли из этого единства, должны питать друг к другу некое благорасположение, склонность к взаимопомощи в зависимости от способностей, которые у одних могут быть больше, а у других меньше. И почему бы последним не стремиться предупреждать о будущем своих менее способных братьев.

Хорошо, что Саша не был в числе верующих в приметы, последние испортили бы ему настроение в пятницу вечером, когда он, опять взволнованный предстоящей встречей с Солнечной Радостью, готовился к поездке в Демичево.

А приметы, если можно таковыми считать мелкие неудачи, прямо-таки сыпались…

При выходе из дома перед самыми его ногами прошмыгнула черная кошка. Саша вспомнил об этой примете, предвещавшей неудачу, но тут же отогнал ее как нелепость. Рейсовый автобус в Демичево пришел на стоянку, где ожидал Саша, переполненный горожанами, спешащими на свои огороды и дачи, – нечего было и пытаться в него попасть. Притом рейс был последним в тот вечер.

– Эх, надо было садиться на автовокзале, а не на остановке! – мудро помыслил он и бросился в автопарк, заказывать такси, но там все машины оказались в разгоне. Расстроенный, размышляя о том, что предпринять и какие силы стараются помешать его встрече, – он стоял у въезда в автопарк, когда его окликнули и перед ним остановилась машина.

– Николаев, куда собрался? Если по дороге, подвезу! – за рулем сидел и, улыбаясь, смотрел на Сашу один папаша из «клуба плазмодиевых». Машина была полна его ребятишками, но одно место еще оставалось.

– Мне в Демичево, – сказал обрадованный Саша.

– Жаль, – покрутил головой папаша. – Я еду в Акутиху к теще, это в пяти верстах, не доезжая Демичева. Жена уже там. Хочешь подвезу?

Саша подсел к нему, невольно подумав, как мудра поговорка: «Для милого дружка – семь верст не околица».

Когда папаша высадил Сашу в Акутихе, с запада надвигалась туча. Поднялся ветер. Саша храбро зашагал вперед. Дождь настиг его в сосновом бору. Закачались, зашумели верхушки сосен, и на лицо упали первые тяжелые капли налетевшего шквала. Напрасно Саша искал укрытия под деревьями, редкая хвоя сосен мало защищала от дождя, перешедшего в ливень. С дороги донесся шум проезжающего грузовика. Саша выскочил на дорогу с поднятой рукой, и шофер без лишних вопросов распахнул перед ним дверцу кабины, оказалось, что водитель сам из Демичева ­возвращается домой.

– А вы в Демичево к кому? – обратился шофер к Саше. Тот оказался в довольно глупом положении: он не знал ни имени, ни фамилии тетки своей возлюбленной и пытался отделаться от вопроса описанием одинокого домика при спуске с горы в село.

– А, знаю! – воскликнул шофер. – Это Свистуниха! Это ее дом. Стало быть, вы едете к ней. Вчера к ней из города приехала племянница, – при этом шофер как-то особенно пристально посмотрел на Сашу и замолчал.

Быстро налетевший дождь так же быстро перестал. Снова засияло вечернее солнце, заблистали капли на деревьях. Светло и как-то празднично стало на омытой земле и на душе Саши. Машина остановилась у калитки палисадника, за которым, сверкая в лучах заходящего солнца, стоял уютный домик. С крыльца, по ступенькам сбежала девушка и быстрыми шагами направилась к калитке… да, он сразу узнал ее. Солнечная Радость шла ему навстречу.

До тех пор пока Саша не увидел быстро приближающуюся к нему девушку ­дорожные злоключения, дожди, разговоры с шоферами, настолько отвлекали его мысли от предстоящей встречи, что он не успел толком подумать, как себя вести. И теперь, когда живое воплощение его грез находилось всего в нескольких шагах, он мучительно ломал голову – следует ли ему просто броситься навстречу и молча заключить в объятия, что было проще всего… Но она ведь еще не сказала своего решающего, последнего слова… Так лучше снять шляпу, изящно поклониться и произнести какое-то приветствие…

К счастью, девушка облегчила его положение, мгновенно засыпав его ласковыми восклицаниями:

– Бедный! Попал под дождь! Ждала вас раньше. Что, не было транспорта?.. Шли пешком, и плащ у вас весь мокрый – скорее в комнату.

Теплая, ласковая рука взяла его за руку и повела в дом, как давно знакомого, старого, желанного друга. Эти же ласковые руки сняли с него мокрый плащ и шляпу и затем подвели к накрытому белой скатертью столу с холодным ужином. В двух глиняных кувшинчиках, меж веточек пихты, расположенных по краям, красовались красные и белые цветы.

Среди тарелочек с маслом, сыром, грибочками поблескивал никелированный кофейник и приковывал взор совершенно черный молочный кувшин. Скованность Саши исчезла. В легком, шутливом тоне стал рассказывать, какие затруднения ему пришлось преодолеть по дороге сюда, рассказал о кошке, перебежавшей дорогу. Елена подкладывала ему вкусные пирожки и подливала кофе. Оба они смеялись, но в то же время Саша осознавал, что оба они говорят не о том, о чем хотелось говорить, и играют какую-то навязанную самим себе роль. Надо же было сказать ей о самом главном ­– о том, что он нашел в ней свою грезу, что он счастлив и ждет ее согласия разделить с ним ту волшебную смесь радостей и печалей, падений и взлетов, надежд и разочарований и вечного зова вперед – в неизвестную даль, имя которой – ЖИЗНЬ.

Но невысказанными остались слова. Был момент, когда, он, приняв от Елены чашку кофе, перехватил ее руку и поцеловал ладонь. Она ничего не сказала, тихо улыбнулась, потрепала этой ладонью по его щеке, провела по волосам.

Взявшись за руки, они вышли в палисадник перед домом. Ночь уже развернула звездный покров, стала укутывать поля и леса, и дальние холмы, и протекающую под горой речку в нежную дымку синих сумерек. Благоухала клумба белоцветного табака и ночных фиалок. Если чувства имеют цвет и запах, то так может благоухать лишь нежная зарождающаяся страсть. Другое дело – жасмин. Кусты его по обе стороны калитки, усыпанные белыми цветами, источали зов, полный томления.

Черный шелк, туго облегающий бедра Елены, сильнее оттенял белизну открытых рук, шеи и лица, обрамленного волнами пышных темно-каштановых волос. И о красной горячей крови, полной огня жизни, говорила алая роза на поясе Елены.

Под горой в деревне заиграла гармонь и тут же замолкла. Прогудел в небе самолет, и опять тишина – тишина до звона в ушах. Какую-то наполненность стал ощущать Саша, как-будто неведомая сила вливалась в него.

Они глянули друг на друга и поняли, как хороши и красивы они в этот миг; как прекрасно звездное небо, земля и цветы, аромат, и то невыразимое чувство, охватившее их обоих, как и то, что этот миг необратим, никогда не повторится. Стоя, они обнялись. Затем он поднял ее на руки и бережно понес в дом. Он нес ее, как нес бы драгоценный сосуд с волшебным напитком, и неся отпил…

Она показалась ему легкой, как облачко, тяжести которого не чувствует весенний ветер… Потом звездное небо как бы потемнело в его глазах – ­он видел только лицо Елены, томное и покорное. На миг он остановился, как пьяница перед тем, как залпом выпить огненную влагу, – ему хотелось полнее осознать, прочувствовать миг, когда держишь в руках пойманную синюю птицу, голубую мечту. Да, он любил ее страстно, исступленно. Это она, которой он писал письма, смутно догадываясь о ее существовании…

Тихий ангел отделился от стены домика, где он стоял незамеченным и, закрыв за Сашей дверь, стал у нее на страже.

Внизу, в деревне под горой, опять заиграла гармонь, и два голоса, мужской и женский, запели:

 

«Сердце к сердцу любовь влечет,

А Волга знает, куда течет…»

 

Волга, конечно, – река жизни. Плавно и величественно катит она свои бездонные воды из неописуемого начала в неописуемую Беспредельность. Она синяя, как сине отраженное в ней небо, – она без конца и края… Нет силы, способной остановить ее, ибо она сама есть сила сил, порожденная осью Мира – Любовью. Сладки ее воды, но могут быть и горькими и обжигать уста пьющего.

Крепко спал Саша. Ласковое прикосновение разбудило его – кто-то нежно ворошил его волосы. Он поймал эту руку и стал целовать пальцы Елены. Аромат только что сваренного кофе приятно щекотал ноздри. Надо было вставать. Елена в цветастом пеньюаре, который удивительно гармонировал с волнами ее каштановых волос, подкладывала ему бутерброды и маленькие пирожки с груздями. Елена выглядела прелестно, казалось, проведенная с ним ночь сделала ее еще краше, женственнее. Хотя разговор за завтраком сопровождался легким смехом и ласковыми прикосновениями, Саша не мог не заметить в ней некоторой озабоченности. Она то и дело поглядывала на часы. Иногда внезапно замолкала и вопрошающе смотрела на Сашу.

Но Саша попросту не хотел придавать этому значения – он был счастлив. Только, когда до него донесся резкий сигнал, каким обычно шоферы такси извещают о своем прибытии, он удивленно поднял брови и уставился на Елену.

– Это такси, – сказала Елена, – я заказала его к сегодняшнему утру. Я пойду и скажу, чтобы таксист подождал, и все тебе объясню, – при этих словах Саша заметил, что лицо ее стало каким-то каменно-спокойным.

– Нам предстоит очень серьезный разговор, – сказала она, вернувшись. ­Мне очень жаль, что я должна причинить тебе боль, но это неизбежно ­так лучше.

Смутная тревога как рябь, набежавшая на зеркальную поверхность озера, всколыхнула безмятежность Сашиного счастья.

– Уж не собираешься ли ты делать мне какое–то страшное признание? – ­спросил он с невеселым смехом. – Оно, может, окажется нестоящим выеденного яйца, вроде того, что ты в седьмом классе целовалась с мальчишками.

– Хуже, – ответила она с тем же каменным спокойствием. – Я та, кого принято называть падшей женщиной.

Она хотела продолжать, но Саша перебил ее, страстно заговорив.

– Леночка, дорогая! Ты найдешь во мне полное понимание! Ты, надо полагать, стала жертвой старого опытного сластолюбца. Он прельстился твоею юной красотой. Ведь ты была красивым распускающимся цветком! А он – старый сатир! Может быть, не обошлось и без моментов спаивания вином и последующего насилия.

– Сашенька, не старайся делать из меня Настасью Филипповну из «Идиота» Федора Достоевского. Все было гораздо хуже и проще. Я родилась с повышенной чувственностью. Жуткое любопытство влекло меня к мужчинам. Я сама предложила себя пожилому человеку – мужчине, который с радостью ухватился за мое предложение. Я получила боль и никакой радости. Но лед был сломан, и потом пошло… Ты был счастлив со мной эту ночь. Ты осыпал меня поцелуями и истратил на меня весь запас ласковых имен. Признался, что я дала тебе блаженство, которого ты никогда не испытывал. Так знай – это были плоды моего большого опыта в любовных делах.

Она замолкла. Как холодное дыхание в лицо из темного погреба, открытого в жаркий день, слова Елены всколыхнули его сознание, и он сразу понял, что уже произошел взрыв и разрушена мечта, и, что самое ужасное, – это необратимо. Наступило молчание. На экране его сознания замелькали клочья разорванной мечты. Они кружились, падали и снова взлетали в вихре охвативших его чувств. Да, это была боль, сильная, непроходящая. Чем ее лечить? Оттолкнуть эту женщину? Но он ее любил – ­останется страшная пустота. Не вынесет он этой пустоты… А, может быть, броситься на нее, зажать в объятиях, зацеловать, истощить лаской и тем как бы закричать всем тем, кто владел ею раньше: она моя, целиком и без остатка, и никому больше ее не отдам… Смотрите, жалейте, что упустили, – она лучше, чем вы думали, подлые самцы! У нее есть душа, которая тоскует по истинной любви. Своим признанием она осудила свое падение и тем поднялась над миллионами других, без зазрения совести продолжающих блуд…

Вновь зазвучавший голос Елены оборвал вихрь его мыслей.

– Я еще не успела рассказать тебе одной детали: в своих письмах к неизвестной, любимой тобою женщине, ты, жалуясь на окружающую грязь нравов, описываешь, как сослуживцы приглашали тебя на оргию, рекомендуя тебе некую Наездницу, как самую опытную. Так вот, эта Наездница – я.

Пока она говорила, странная перемена произошла в душе Саши. Там все горело, сгорая дотла. Из бездны прошлого вставали образы, отдельные сцены, они сгорали на пламени той любви, которой был переполнен.

Елена замолкла, по-прежнему храня спокойное выражение лица. Но что может быть громче молчания, когда сердце напряжено до предела?

Саша закрыл глаза. Вместо одной ему представились две Елены. Одна ­пышногрудая, с сильно выпуклыми округлыми формами и глазами опьяненной вакханки, другая – воздушная, изящная, со светящимся лицом, с каким слушают «Неоконченную» симфонию Шуберта и «Травиату» Верди. Испытал ли он отвращение к одной из них? Он мог поклясться, что нет! Та, вторая, лучезарная зародилась и выросла из первой. Как бы ни был прекрасен цветок, корни его покоятся в грязной смеси земли и воды, без них не было бы цветка… Не отвращение, а боль, щемящая, тянущая, ненасытная боль, постоянно подталкивающая его утвердить свое право владения телом Елены – право, безвозвратно нарушенное в самом начале… Может быть, это была жалость, побочная сестра любви…

Он не мог ее объяснить, но чувствовал, что она всегда будет присутствовать, может быть, даже как острая приправа… Ох, как было бы хорошо, если бы он мог драться за нее. Наносить удары по челюстям «плазмодиевых». И тут же понял, что это ни к чему, что «плазмодии» только рабы грозной силы, которая губит и толкает в бездну, если ее не укротить, а покоренная, она возносит на недосягаемые высоты.

Голос Елены, по-прежнему спокойный, оборвал вихрь его мятущихся мыслей.

– Вот тут, – она протянула ему конверт, я описала без утайки свои похождения. Прочти и решай, выдержит ли твой идеал такую тяжесть.

Молча, повертев конверт в руках, Саша вынул зажигалку и щелкнул ею. Угол конверта загорелся неохотно, но потом пламя уверенно поползло вверх.

– Значит … сжигаешь… Это великодушно, – медленно произнесла Елена.

– Да, сжигаю твое прошлое, – так же медленно, почти торжественно ответил Саша.

– Нет, – сказала она, – прошлого невозможно сжечь. Ты сжигаешь только мои признания. Прошлое живет в настоящем: оно живет в своих последствиях. Я опустошена. Из тех, кто меня обнимал, я никого не любила. Я могу только играть в любовь – это приятно, тем более что ты мне нравишься. Я свеча погасшая… Твои письма к неизвестной растрогали меня… Но я не хочу обманывать тебя. Ложь все равно обнаружилась бы впоследствии. Поэтому я заказала такси к этому часу. После такой жгучей приправы, какую я добавила к твоей любви, ты вправе встать и уехать, и никто не будет в обиде.

Но Саша не хотел сдаваться, он надеялся отыскать в поведении Елены какую-нибудь брешь – деталь, которая могла бы служить оправданием для нее.

– Ты меня лучше поймешь, если я тебе расскажу вот что. В ранней юности меня поразил один эпизод из романа Райдера Хагарда. Индейская принцесса влюбляется в пленного англичанина и, когда жрецы приговаривают этого пленника к смерти через заклание его в качестве жертвы богу Солнца и кладут пленника на каменный алтарь, чтобы нанести удар жертвенным ножом, принцесса ложится на жертвенный камень, чтобы разделить смерть с любимым, хотя последний даже не знал, что принцесса его полюбила. И вот с тех пор, как я прочитал это произведение английского классика, я возмечтал о такой любви. Я видел ублажающих друг друга супругов, имеющих интрижки на стороне. Я видел, как жирная, вскормленная на богатстве и роскоши любовь исчезала, как дым на ветру, при первом дуновении неблагополучия. А вернее было бы сказать, что ее там никогда не было. А мне нужна она – настоящая. Такая, чтобы, взявшись за руки, расхохотаться в лицо несчастью, чтоб беды и нападки нас не разъединяли, но еще теснее сбивали в одно, чтоб любовь нам давала силу, радость, а не отнимала!

– Можешь не договаривать, – тихо перебила его Елена. – Все ясно. Но зачем тебе свеча, которая не горит? Машина ждет…

– Не так просто, Леночка! – страстно воскликнул Саша и схватил руку Елены. – Если бы я меньше любил тебя – все было бы очень просто! Ты мне нужна вся, целиком, без остатка – с телом и душой. И если ты мне можешь дать только тело, я встану и уйду. Одного только тела мне недостаточно. И проще простого тут было бы встать и уйти от тебя навсегда. Может, поблагодарить тебя за приятно проведенную ночь. Но я долгие годы мечтал о тебе… Еще не зная тебя, писал тебе письма. И когда нашел тебя изъязвленную – прости меня за это слово, – это не умалило моей любви к тебе: к ней прибавилась боль, и от этого она стала еще сильнее…

Но меня страшит другое: если мы соединимся – во что превратится жизнь в будущем? Вообрази – я буду идеальным мужем, старающимся угадать все твои желания, нежным, ласковым. Но при отсутствии любви с твоей стороны со временем мои ласки покажутся тебе пресными, однообразными, и тебе захочется перемены, встряски.. Придет сперва трусливая, а потом уже наглая измена. Мне будет для домашнего удобства отведена роль постельного товарища или грелки, которую в осеннюю ночь кладут под одеяло к холодным ногам. Я на это не пойду. Не хочу загубить свою мечту о любви и поэтому уйду от тебя, оставив себе право вернуться, когда ты, всеми покинутая, одинокая, может быть, больная и одряхлевшая, больше, чем когда-либо будешь нуждаться в помощи и утешении. Когда это будет – не знаю. Но я приду! А теперь – прощай! ­– И он порывисто встал. Саша отыскал свой плащ и шляпу, нагнулся к Елене, поцеловал ей руку и еще раз тихо произнес: «Прощай».

– Прощай, – так же тихо сказала ему Елена.

Саша вышел, раздался шум отъезжающей машины.

Елена вздрогнула, хотела, было, сделать какое-то движение, но осталась сидеть в каменном спокойствии.

В комнате замелькали черные крылья бабочки грусти, безмолвной свидетельницы расставаний.

Когда жизнь хлещет тебя по обеим щекам, когда мечты твои рушатся, не ищи утешения в бутылке вина, как ищут слабаки. Утешение найдешь в труде – труд твой спаситель. Твори! Так учил когда-то Сашу много повидавший на своем веку старый товарищ. И Саша, возвратившись домой, с головой ушел в труд. Подогнал запущенную работу в институте, делал покупки, вел свое холостяцкое хозяйство, рылся в книгах у букинистов, а по вечерам писал свою задуманную картину. Последнее больше всего помогало ему избавляться от воспоминаний о пережитом в домике у Елены. Но иногда занесенная с кистью рука останавливалась, повисала в воздухе, в эти мгновения суровый горный кряж, который он писал, заволакивало туманом, в котором вырисовывались обнаженные руки, грудь Елены, ее смеющийся полураскрытый рот… Он стряхивал с себя наваждение, снова принимался писать, мурлыкал песенку. А в общем было трудно…

Но было нечто, что поддерживало его, вера в силу любви искренней, сильной и самоотверженной. Любви, с которой за любимым идут в ссылку и на каторгу. Он верил, что такая любовь, как пламя, охватившее дом, зажжет любое сердце, если оно не разложилось совсем. День за днем, как огненные цветы, напитанные сердечным чувством, его мысли будут лететь к той, которая на миг раздвинула завесу и показала ему, какой чудесной могла бы быть их жизнь, а потом предложила или уйти, или довольствоваться тепленьким сожительством…

А между тем наступила осень. Зарядили холодные, долго моросящие дожди. Последние астры на клумбах убило морозом. С улиц и парков, с зеленых лужаек жизнь переместилась в отапливаемые квартиры.

В один из таких вечеров, поужинав, Саша и принялся было за кисть, как раздался дверной звонок.

Он открыл дверь – в коридоре стояла темная фигура, с плаща стекала вода. Фигура шагнула в комнату и откинула капюшон – Елена. Бледное, спокойное ее лицо с горящими глазами похудело, но, казалось, стало еще красивее. Саша молча, бережно снял с нее плащ и усадил в кресло. На ней было то же черное шелковое платье, что в ту памятную ночь в домике. Отсутствовала только роза у пояса.

– Саша, – тихо заговорила она, – я пришла сказать тебе, что … нет, так нельзя начинать, – ты не поймешь… Со мной произошло что-то странное. Не смотри на меня так удивленно, не бойся – я не сошла с ума. В конце концов, все это так просто, даже естественно. Но лучше начну с самого начала. Когда ты уехал в то памятное утро, вскоре пришла моя тетя, та самая, которая предоставила мне свой дом на одни сутки для встречи с женихом. Я ей сказала, что ты мой жених, иначе она нас не пустила бы на порог. Когда тетя увидела меня одну, спросила, где же жених? Я сказала, что мы поссорились, и ты уехал. Тетушка начала упрекать меня. Оказывается, она подкараулила твой приезд, и ты ей очень понравился. «Дура, – говорит, – упустила такого парня!» Следующим автобусом я вернулась в город. Перед тем, как выйти из домика, увидела на столе твою зажигалку и прихватила ее. Когда я, вернувшись в свою городскую квартиру, приняла ванну, сварила себе кофе и расположилась на отдых, я не почувствовала прежнего уюта. Все вещи были на своих местах, по-прежнему умиленно глядели на меня с полочки стеклянными глазами мохнатые собачки, которые мне всегда нравились, но чего-то не хватало. На душе росла смутная тревога. Она переросла в сознание, что где-то допущена ошибка. Так и не разобравшись, в чем суть моего состояния, легла спать и спала крепко. Но утром, встав с постели, я ясно сознавала – мне не хватало тебя…

Уже при появлении Елены Саша насторожился, а когда она произнесла эти слова, напрягся: откуда-то издалека он услышал серебристые звуки колокольчиков Радости. На тройке во весь опор скачущих коней она приближалась к нему. Ведь Радость – это летящая на тройке девка, полная искристой жизни, с пылающими от счастья щеками, в светлом платье, вся в развевающихся на ветру лентах, в цветах и с венком на голове… И где учует любовь, туда поворачивает своих коней…

Саша сделал нетерпеливое движение в сторону Елены, но она жестом остановила его.

– Но я не поверила, – продолжала она, – что это щемящее чувство, при котором меркнут прежние радости, есть начало любви. Мне хотелось твоей близости. Вскоре я поймала себя на том, что все время думаю о тебе. Вспоминала о твоей зажигалке, подолгу держала ее в руке. Потом взбунтовалась, решила бороться с этим наваждением и выбросила зажигалку в окно. Видела, как соседский мальчуган подобрал ее. Потом мучилась и на другой день выкупила зажигалку у мальчика обратно… Теряла аппетит. Стали мне сниться сны, связанные с моим прошлым, но теперь уже в роли «плазмодиевых» выступал ты… С каждым днем худела… Мне стало невмоготу, и я решила прийти к тебе… И если это есть любовь, тогда возьми меня всю без остатка.

С этими словами она тихо склонилась на грудь Саши.

Примчалась во весь опор скачущая тройка Радости и замерла в комнате. Радость, у которой так много цветов, осыпала ими Сашу и Елену. Но бурная радость не может быть слишком долгой – тройка помчалась дальше, колокольчики ее замерли вдали. Елена и Саша встали, обнявшись. Души их, взволнованные до предела, просили тихой ласковой руки, которая успокоила бы их волнение.

– Саша, я счастлива. На все важные события жизни откликается песня. Мне бы хотелось, чтобы кто-то пел песню про любовь – чистую, святую любовь. Душа просит.

Саша нагнулся к тумбочке, на которой стоял проигрыватель, и отыскал «Песню Сольвейг» Грига. Стоя, снова обнявшись, они слушали ее. Это было мастерское исполнение. Дирижер, видимо, был в ударе во время записи, и вдохновенные смычки музыкантов скользили по струнам, извлекая хрустальные звуки. Аранжировка была особенная. Сперва донесся, как мимолетный аромат роз, всего один протяжный, слабый, еле слышный аккорд и погас. Казалось, где-то на скалах у северных морей качнулись под вздохом ветерка верхушки сосен, пошептались и замолкли. Потом – ряд рассыпающихся над далекими полями звучаний. Опять все замолкло; проплыл гаснущий аккорд торжественного гимна, исполненного на органе в протестантской церкви. А затем в море, под пасмурным небом, поднялась волна и пошла к берегу, разлилась по нему и откатилась назад, шурша галькой. И вместе с этой волной как серебряные колокольчики неслись слова песни, сыплющиеся с голубого неба, как песня жаворонка сыплется на землю перед пахарем.

 

Пусть лето проходит и зима пролетит…

Ко мне ты вернешься и будешь моим…

Тебе поклялась я быть верной женой…

 

Пела несомненно молодая певица – столько искреннего, нерастраченного чувства вибрировало в ее голосе.

Зачарованно слушала Елена. Лицо ее побледнело. Песня Сольвейг, всю жизнь ждавшей своего возлюбленного, и странное, никогда прежде не испытанное ею чувство, зародившееся в момент, когда Саша сжег ее исповедь, слились в одно и породили ощущение явственно ощутимого тепла. Оно разливалось и наполняло всю грудь. Она испуганно схватилась за сердце. И вдруг ей захотелось, чтобы в жизни настал такой момент, когда она может пострадать за Сашу, пойти ради него на смерть, если иначе нельзя…

Она поняла и содрогнулась от предвкушения счастья – ведь так рождалось настоящее, большое чувство, которое делает любящих сильными, одаренными и зовет к вдохновенному творчеству.

 

11 октября 1981 г.

г. Змеиногорск.

 

[1] Плазмодии – род паразитических насекомых, вызывающих у человека и животных малярию.

 

Related posts

Leave a Comment